Книга Кожевник из Долины Ветров, страница 39 – Артём Град

— Тео? Тео, что с вами?! — женщина уже была рядом, её лицо исказилось от испуга. — Гейб, беги сюда! Мастеру худо!

Я видел их как сквозь слой мутного стекла. Мельник Габриэль бежал ко мне, но я видел в нем не спасителя. Я видел в нем того, кому удалось то, что не удалось мне. Он обнимал своего ребенка. А я был трупом, который просто забыл уйти вслед за своей дочерью.

Черные линии на моих руках начали пульсировать тусклым синим светом. Мана, которую я так бережно копил, начала стремительно испаряться, сгорая в огне панической атаки.

— Прочь… — я попытался оттолкнуть руки мельника, но голос превратился в жалкий всхлип. — Не трогайте… меня…

Подоспевшая Марта подхватила меня под мышки.

— Перетрудился… нога подвела… — запричитала она, пытаясь скрыть мой позор от соседей. — Тише, мальчик мой, тише. Сейчас домой пойдем.

Я позволил ей вести себя обратно — в полумрак мастерской, в тюрьму из кожи и маны. Артур Рейн, великий мастер и холодный прагматик, снова умер в этот день. А Теодор Эйр, спотыкающийся и плачущий, вернулся в свою пустую мастерскую под сочувственные вздохи деревни, которая думала, что он просто слишком сильно тоскует по отцу.

--

— Уходи, Марта, — я выдавил это слово через болезненый спазм в горле, не открывая глаз.

— Но Тео, тебе же…

— Пожалуйста.

Я слышал её тяжелый вздох, шарканье подошв по чистому полу. Она не спорила — в моем голосе сейчас было что-то такое, что не позволяло деревенской женщине возражать.

— Принесу отвар из сонных трав и поставлю у порога, — тихо проговорила она и закрыла дверь.

Щелчок засова прозвучал как выстрел. Я остался один в полумраке мастерской.

Мне нужна была работа. Не та, которую заказывал Охотник, не расчеты маны и чертовы крылья пегаса. Мне нужно было занять руки, чтобы они перестали дрожать, и занять мозг, чтобы он перестал транслировать мне горящий остов машины.

Я оглядел верстак. Жалкое зрелище. Инструменты этого мира были созданы для того, чтобы пороть бычью шкуру и сшивать конскую сбрую. Ржавые, грубые шилья, толстые кривые иглы, которыми в моем мире зашивали разве что мешки с картошкой. Эта нищета, эта примитивность быта вдруг показалась мне личным оскорблением. Эта новая реальность полностью сожрала старую, оставив от Артура Рейна только память и эти дурацкие черные линии на предплечьях!

Перерыл корзину с обрезками. Среди обрывков жесткой кожи нашлись несколько лоскутов ткани, видимо, Александр когда-то подшивал ими подкладку дорогих сапог: мелкие выцветшие цветы на ситце, бежевый лен и кусок старой ткани в поблекший горох.

Взял самую тонкую иглу, которую смог найти. Для местных она была изящной, для меня — тупым бревном.

Мыло, ножницы… Сел за стол. Пальцы начали двигаться сами. Это не была мышечная память Тео — тот едва ли умел держать иголку ровнее, чем стакан. Это была память моего сознания. Ювелирная точность элитного закройщика, который когда-то вручную доводил до совершенства платья стоимостью в квартиру. Я шил без Контура, без магии, без подсказок системы. Мне это было не нужно.

Слезы катились сами собой, прочерчивая дорожки по лицу и капая на ткань. Я не всхлипывал, мне даже не было больно в привычном смысле слова. Внутри была только огромная, разъедающая пустота, которую я пытался заштопать этими стежками.