Книга Кожевник из Долины Ветров, страница 30 – Артём Град

Резак со звоном упал на пол, исчезая в тени под столом, а я завалился назад, врезавшись в верстак и хватая ртом холодный воздух. Ощущение было такое, будто мне в вены впрыснули жидкий огонь, наверное, так кусает кобра или Черная вдова. Боль была электрической, она пронзила всё тело до самых пят, заставляя мышцы сокращаться в судороге. Зрение на мгновение погасло. Руки горели… Я поднял их к глазам, когда зрение вернулось, и оцепенел. На ладонях вздувались красные пульсирующие полосы свежих ожогов, которые на глазах превращались в тонкие темные болезненные рубцы. Но не это было самым страшным. Инстинктивно я задрал рукава рубахи выше локтей и похолодел от ужаса. Там, на предплечьях Тео, были точно такие же шрамы. Старые отметины изогнутых линии, опоясывающие руки, словно следы от тончайшей раскаленной цепи. Некоторые были совсем бледными, почти незаметными, другие — более грубыми и глубокими.

Осознание ударило поддых сильнее, чем любая физическая боль. Теодор уже пробовал. Он годами пытался работать с отцовским наследством, пытаясь «вскрыть» его тупым упорством, яростью и отчаянием. Он резал эту кожу снова и снова, получая в ответ лишь удары магических плетей. И Броня раз за разом наказывала его, превращая его тело в карту поражений. Тео не был просто пьяницей — он был сломленным мастером, который не смог подобрать ключ к собственному дому. Каждая рюмка была лишь способом заглушить жжение этих шрамов, напоминавших ему о его одиночестве и бессилии. — Тео, Тео… мне не знакома твоя боль, дружище, но твое упорство, безумие и отвага вызывают … болезненное сожаление.

Выходит, дело не в силе и не в остроте инструмента. Кожа этого реликтового животного требовала какого-то знания. Того, что было у отца Тео, но не было у его сына.

— Нужен другой подход, — прошептал я, глядя на свои обожженные пальцы, которые едва слушались. — Глупое упорство.

Теперь я знал наверняка: Ольховая Падь дала мне убежище, фундамент, но ответы лежат в Ривенхолле. Там, где ценность этой брони — не деревенская легенда, а политика и власть. Там есть те, кто знает язык этой магии, знает ответы. Но чтобы добраться туда, мне нужно было перестать быть калекой. Мне нужно было научиться пользоваться своим Контуром так, чтобы он не выдавал ошибки при встрече с чем-то сложнее телячьей кожи. Я вернул броню на стену, превозмогая тошноту от боли и слабость в раненой ноге.

Ночь тянулась мучительно долго. Марта, заботливо присланная Стефаном, принесла травы и кувшин молока с чудесным печным хлебом, сдобренным сыром и оливковым маслом, после чего ушла. Плотник передал через жену небольшую сумму денег, сославшись на то, что сапоги превосходили задолжанную мной сумму. Думаю, ему просто стало жалко меня побитого и ограбленного) Впрочем, я был не против.

Я сидел в кресле у камина, баюкая продырявленную ногу и обожженные руки, проваливаясь в липкое полузабытье. Рана на ноге дергалась в такт пульсу, штанина присохла к коже, а отметины на ладонях отзывались жжением каждый раз, когда я пытался сжать кулак. Перед глазами плыли чертежи, схемы раскроя и золотые сетки Контура, которые теперь казались теми узорами, что появляются, когда с силой трешь закрытые от усталости веки..

Едва я заснул под утро, когда в дверь мастерской ударил резкий, властный стук. Он не был похож на робкое царапанье воришек или тяжелую, но дружескую манеру Стефана. Это был сухой, короткий удар кулаком, от которого содрогнулись стены и жалобно звякнули инструменты на полках. Звук был таким уверенным, что я мгновенно пришел в себя. С трудом поднявшись, поковылял к верстаку и прихватил ближайшее шило здоровой рукой. Прихрамывая подошел к двери. За порогом царил густой предрассветный туман, скрывающий очертания домов и делающий мир призрачным.