Книга Воин Сидона, страница 67 – Джин Родман Вулф

Бог лекаря так и не явился, в отличие от самого лекаря. Лицо его было маской скорби. Он спустился в трюм, словно бы собираясь заночевать там, однако вскоре вышел на палубу, неся ящик размером с себя. Я остановил лекаря, видя, как он с ношей собирается обратно на берег, но в ответ услышал, дескать, это личная собственность, о чем имеется документ. Лекарь показал подпись, однако прочесть ее мы не смогли. Агафокл мудро заметил, что владелец ящика должен бы знать о его содержимом. В нем пусто, отвечал лекарь, подняв затем крышку. Оказалось, кое-какая его вещь на берегу, и он собирается вернуть ее в ящик, дабы потом все это отнести назад на корабль. Мы отпустили его.

Вскоре он вернулся, освещая путь двум мужам из Кемета, крестьянам (так сказал Агафокл) с необритыми головами. Я сам спустился в трюм и принял ящик, хотя кражи опасаться не стоило. Удивился тяжести ноши; остальные говорят, что из памяти у меня все стирается, однако я помнил, с какой легкостью поднимал крышку лекарь. Я сделал то же и обнаружил внутри помятую восковую фигуру: обе руки отломались, а лицо расплющилось. Тогда я захотел поинтересоваться, кто на такое сподобился и зачем; но не стал этого делать и вернул крышку на место, спросив, куда класть ящик. Где стоишь, там и клади, ответил лекарь и опустил сверху светильник. Я напомнил ему не оставаться тут с огнем и сам поднялся на палубу.

Сейчас запишу кое-что странное. Все это правда, что бы я ни подумал потом, прочитав свиток в будущем. На крышке лекарева ящика имеются две ручки, но не снаружи, где им вроде бы место, а внутри. Фигура хваталась за них восковыми руками.

Солнце поднялось, и я записал все, что знаю, изложив одну только правду. Постараюсь поспать. Не ложился всю ночь.

Восковая женщина, которую Сахусет возил в трюме, готова. Мы с Тотмактефом дивились его мастерству. Такие изваяния, объяснил Сахусет, полезны в лекарском деле: если женщина стесняется показывать, где болит, то без стыда может указать это место на кукле.

— У тебя, без сомнений, и прежде бывали подобные фигуры, – заметил Тотмактеф, – раз ты так уверенно рассуждаешь об их применении.

— Дома осталась одна, притом отличная, – сказал Сахусет, – и мне даже жаль, что я ее не прихватил. Соглашаясь отправиться в странствие, я не предполагал, что в дороге придется лечить женщин. Теперь Митсерэу и Нехтнефрет требуют внимания больше, чем все эти мужи.

— Говорят, чародеи оживляют восковых и деревянных кукол. Признаюсь, я такого не видел.

Лекарь улыбнулся:

— И не увидишь, в моем исполнении – точно.

— Но ты ведь на такое способен? Если захочешь?

— Разве я чародей, святой Тотмактеф?

— Чародей, ну, или мне так сказали.

Лекарь пожал плечами:

— Как и ты. Всё – матросские россказни. Ты не отрываешься от старых свитков, ну, или так мне сказали. Уверен, вы с Канджу больше любого на этом корабле сведущи в магии. Не хотели бы попытаться оживить мою куклу? Когда я закончу ее?

Пока они говорили, я разглядывал восковую руку женщины, которой занимался лекарь. Женщина моргнула, глянула на меня и вроде как едва заметно улыбнулась. Не знаю, что теперь думать.

* * *

Женщина, ухаживающая за мной, говорит, будто я проспал почти весь день. Ее имя Митсерэу (я только что спросил). Она юна, совсем еще девчонка. Сперва я принял ее за подругу, потом за рабыню, а оказалось, она мне жена. Вряд ли бы я взял в супруги женщину не своего племени. Может, я и не помню даже своего имени (по словам Митсерэу, память у меня пропадает постоянно), но знаю откуда-то, что принадлежу к какому-то народу. Язык моей речи и моего письма – не тот, на котором мы говорим с Митсерэу.