Книга Воин Арете, страница 30 – Джин Родман Вулф

Ио замотала головой:

— Нет, я имела в виду старика. Я там вообще никакого мальчика не вижу. Где ж там мальчик?

— А он заметил, что мы на него смотрим, и спрятался, – пояснил я. – Вон он, выглядывает из-за повозки. Его тоже любопытство разбирает.

— Кажется, ты действительно можешь говорить на языке финикийцев, хозяин! Может, даже совсем свободно. Ты этого, конечно, не помнишь, но однажды ты мне говорил еще, что «саламин» означает «мир».

Я подтвердил, что так оно и есть.

— Ага! Значит, мне уже тогда следовало догадаться… – пробормотала Ио. – Надо мне все выяснить поподробнее.

Однако задавать еще вопросы по поводу моих неожиданных знаний она не стала; умолкла и не произнесла больше ни слова, пока мы не добрались до священной рощи, а пройти надо было стадий десять. Ио шла молча, покусывая прядку длинных своих волос, и все время почему-то оглядывалась.

У городских ворот Эгесистрат купил немного вина и пару голубей в сплетенной из прутьев клетке, заметив, что этим можно будет немного подкрепиться после принесения жертвы богам. Я спросил, как гадают по внутренностям птиц, и он объяснил, что нет почти никакой разницы, по чьим внутренностям гадать – телки, барана или еще кого. Не нужно только использовать при гадании лопатку животного. Но сегодня, сказал он, гадать по внутренностям он не собирается. Тогда я спросил, как он будет задавать вопросы богам, и он ответил, что вопросы вместо него буду задавать я.

После чего мне тоже пришлось замолчать, потому что девушка, у которой мы купили голубей, была рядом и могла нас подслушать.

Деревья в священной роще уже позолотила осень, желтые листья усыпали землю. Весной здесь, должно быть, восхитительно, но сейчас это место казалось совершенно заброшенным. Не думаю, чтобы местные жители часто приносили жертвы Итису; если б это было так, они бы, наверное, построили здесь храм. Пепел, оставшийся у алтаря после жертвоприношения, осенние дожди давно уже превратили в грязь.

— Сперва нам нужно разжечь костер, – сказал Эгесистрат и дал мне мелкую монету, чтобы я в ближайшем доме, над которым курился дымок, купил факел.

— Ой, мало люди ходит здесь в такой погода, – сообщила мне грязноватая старуха, видимо, хозяйка дома; она что-то варила на плите и, привязав пару пучков соломы к длинной палке, протянула мне этот «факел». – А который приходит, просит, чтоб я дать им огня, но ничего не заплатит.

Я заверил старуху, что боги непременно вознаградят ее за благочестивые деяния, и добавил, что, поскольку я-то заплатил, неплохо бы полить солому маслом.

— Масло? Для лампа? – Старуха поглядела на меня так, словно ламповое масло было бог весть какой редкостью. – Не надо никакой масло! Я тебе лучше жир дать, совсем хорошо гореть. Нельзя много огонь просто так давать, только если мой родственник приходить. – Она помолчала, пытаясь убрать с лица пряди жестких седых волос. – Один раз, прошлый год, дала много огонь, только это был очень бедный мать, все время плакал, и совсем один был. Ты тоже потерял ребенок? Сколько лет?

Я покачал головой и сказал, что никто из нас ребенка не терял.

— А все приходит, кто потерял ребенка – заблудился или умер. Больше умер, я так думать. Если много народ придет, берут огонь друг у друга, это так.

Жир, что она мне дала, был старый, прогорклый, но сразу вспыхнул и запылал с ревом, едва она сунула конец факела в огонь. Я спросил ее об Итисе, чье имя было мне неизвестно, и она ответила, что это был мальчик, которого съел его собственный отец.