Книга Рассказы, страница 34 – Поппи З. Брайт

— Хорошо, — сказал я, и мы проследовали за стариком прочь из магазина сладостей.

Уже начинало становиться поздно и та самая история завязывалась здесь, в Чайнатауне. Улица превратилась в поток огней, в банкет запахов. Всем этим буйством правил неон. Светофоры либо оставались красными, либо становились зелёными, автомобили неспешно двигались вдоль узкой улицы, нетерпеливо подмигивавшей им. Шматы свинины слегка шипели на гриле, пронизывая воздух нежным ароматом мяса. Я видел ряды утиных тушек, подвешенных за окном бакалейной лавки, их пупырчатую кожу, выбитые глаза и клювы, связанные грязными бинтами. Чуть ниже стоял фарфоровый шар, заполненный чем-то, напоминающим тысячи крошечных засушенных человеческих рук. Старик вёл нас вниз по переулку, вдоль плохо освещённой глухой улочки, где крепкие китайцы стояли на каждом углу, потягивая пинту вина.

Мы вошли под высокую сводчатую арку, затем прошли сквозь лабиринт коридоров, которые вели на задний двор, сотканный из лунного света и неподвижности.

Здесь свет струился по люминесцентным алебастровым камням. Здесь росли деревья, которые, казалось, были вырезаны из нефрита, каждый листочек, каждая веточка. Я осмотрелся вокруг. Бездна ночного неба над нашим двориком стала ещё более глубокой, фиолетовой, чем раньше, словно бархатная рука, баюкающая в колыбели холодные очертания луны. Мы наткнулись на металлическую лестницу, что плавно устремлялась в темноту. Старик подозвал нас, а затем начал по ней подниматься.

Мы спустились в длинный коридор, освещённый по периметру лишь поминальными свечами, горящими в настенных подсвечниках. Крошечное синее пламя колыхалось то в одну, то в другую сторону, при том что сквозняка в помещении мы не чувствовали. Мы прошли мимо нескольких плотно закрытых дверей и были приглашены в последнюю из них.

— Это — моя гостиная, — сказал нам китаец.

Комнатка была окутана тенью. Эта темнота едва ли рассеялась, когда старик дёрнул за шёлковый шнурок, включая единственную лампу, столь же тусклую, как и в магазине сладостей, снова за плотным торшером, но на сей раз из красной бумаги.

Объект нашего задания лежал на длинном красном столе возле окна. Сквозь толстые драпировки я видел неоновые огни Китайского квартала, которые всё ещё мерцали, играя бликами на саване. Раз — и каждый сгиб ткани заполнен самыми разнообразными отсветами. Два — и это снова всего лишь смятая ткань, костляво-белая и тенисто-серая, повторяющая каждый изгиб мёртвого женского тела. Я смотрел на переменчивую радугу савана с замиранием сердца. Лишь оторвавшись я заметил, что Роберт точно так же смотрит на большой бутыль коньяка, который старик притащил из своего спрятанного запаса.

— Наслаждайтесь, — сказал он. Джентльмены. И если леди позволит себе немного пошуметь — дайте ей глоточек вот этого.

Только пятью минутами позже мы сообразили, что гробовщик отмочил шутку.

Я сидел рядом с саваном, прикладываясь к бутылке коньяка всякий раз, когда Роберт протягивал её мне. Мне было уже хорошо — тёплое янтарное пламя, тлело в моём горле, в мягкости мозга, приятно тающих в черепной коробке. Роберт вылакал в два раза больше моего и бродил по комнате, осматривая все вокруг. Он попытался заглянуть под саван и увидеть лицо покойницы, но ткань надёжно покрывала всю её голову. Саван точно огибал черты тела. После пятого большого глотка ко мне в голову стала закрадываться мысль, что под ним и вовсе нет никакого трупа, что ткань лишь хранит память о теле, затвердев по его форме. Как-то Роберт знакомил меня со своими родителями. Тогда он поймал большого паука и запихнул его в микроволновку матери, поставив таймер на 1 MIN при максимальной мощности. Когда вы достали паука оттуда, он сломался пополам, несмотря даже на внутренности и соки, которые он должен, по идее, иметь — нет, тело было лишь иссохшей оболочкой. Примерно так я и представлял себе этот саван — пустая раковина, обёрнутая вокруг вечности.