Книга Рассказы, страница 212 – Поппи З. Брайт

Он встал напротив Ритчелла. «Уж кто бы говорил, Азалиас» проговорил он. «Я-то знаю, что ты и твои братья — всего лишь часть от грязной Эмили Ритчелл. Вы трое страшны как смертный грех, но, тем не менее, не очень то и похожи друг на друга. Я слышал, твоя мать раздвигала ноги перед каждым, кто наливал ей стаканчик».

Нож оказался в руке Ритчелла ещё до того, как Джек договорил. В то мгновение, когда его слова повисли как последние тлеющие угольки в ночном воздухе, Джек уже успел пожалеть. Пожалеть о том, что сделал такую глупость, просрал самого себя. Ему было жалко тех историй, которые он не успел написать. И непередаваемо жаль Анализу, которая будет ночь напролет сидеть у окна и ждать, и ждать. Когда нож блеснул у его горла а после и в нём, он уже не знал того уродливого мужика, что убил его. Он уже был с Аннализой. Он не чувствовал как вытекала кровь наполняя реку, капая на паутину, растянувшуюся среди камней. Он не знал, что кольцо выпало из его кармана и уплыло вместе со смеющимся ручьем. Он был вместе с Аннализой, и её губы были жаркими словно виски и сладкими словно вино.

Перевод: Lea

Весной семьи, живущие в пригородах Нового Орлеана — Метэри, Джефферсоне, Лафайете, — вешают на входные двери венки. Пёстрые соломенные венки — жёлтые, лиловые, зелёные; венки с маленькими колокольчиками и пышными лентами, которые ниспадают вниз, трепещут и путаются на тёплом ветру. Детям устраивают праздники с королевским пирогом. Каждый кусок покрыт своей сладкой глазурью — особенно любят засахаренные вишни и цветной сахар. Ребёнок, которому попадётся в куске маленький розовый пластиковый младенец, считается счастливчиком: впереди его ждёт целый год удачи. Этот младенец символизирует младенца Христа, и дети редко им давятся. Иисус любит маленьких детей.

Взрослые покупают расшитые блёстками маски с кошачьими глазами для маскарадов. Мужья под покровом испанского мха^[25] и анонимности проявляют интерес к чужим жёнам. Жар шёлка, отчаянно ищущие друг друга языки, влажная земля под ногами, призрачно-белый аромат магнолий, распускающихся в ночи, и разноцветные бумажные фонарики, мерцающие вдали на веранде, становятся безмолвными свидетелями этих встреч.

Во Французском квартале спиртное льётся рекой, словно молоко, а яркие дешёвые бусы свисают с кованых балконов, украшают вспотевшие шеи, рассыпаются по мостовой — жалкое королевское убранство уличного сброда, кричащее среди окурков, смятых банок и пластиковых стаканов из-под «Харрикейна». Небо отливает пурпуром. Вспышка спички, прикрытой ладонями, — жёлтая. Ликёр — зелёный, ослепительно зелёный, настоянный на тысяче трав, будто впитавший в себя силу древних алтарей. Тем, кто знает, что на Марди Гра нужно пить «Шартрёз»^[26], по-настоящему повезло: ведь у них в груди разгорается перегнанная в ликёр душа этого города. «Шартрёз» светится в темноте. А если выпить его достаточно много, глаза тоже станут ярко-зелёными.

Бар Кристиана находился далеко на Шартр-стрит, в стороне от самого сердца Французского квартала, ближе к Канал-стрит. Было всего полдесятого вечера. До десяти сюда никогда никто не заглядывал — даже в ночь Марди Гра. Никто, кроме худенькой девушки в чёрном шёлковом платье, худенькой девушки с короткими мягкими каштановыми волосами, спадавшими на глаза густой занавесью. Кристиану всегда хотелось отвести эти волосы с её лица, почувствовать, как они струятся между его пальцами, словно дождь. В этот вечер, как и обычно, она проскользнула в бар в половине десятого и огляделась в поисках друзей, которые никогда не приходили. Следом за ней внутрь ворвался ветер Французского квартала. Тёплый воздух Шартр-стрит медленно уплывал к реке, неся запахи пряностей, жареных устриц, рома и пыли древних костей, некогда похищенных и осквернённых. Увидев Кристиана, одиноко стоявшего за стойкой — худого, бледного, с чёрными волосами, блестевшими на плечах, — она подошла, с усилием вскарабкалась на высокий барный табурет и, как почти каждый вечер, спросила: