Книга Рассказы, страница 156 – Поппи З. Брайт

Сейчас единственное, что говорит ему «нет» — это его собственные кишки. Кажется, он здесь сидит уже не первый час. Иногда ему приходится ставить клизму или париться в горячей ванне до тех пор, пока не размягчится живот. Его пищеварительный тракт, почти напрочь заторможенный транками, не может справиться с огромными количествами мягких полуфабрикатов, которые Элвис ежедневно в него запихивает.

Он тужится, чувствуя, как что-то глубоко внутри напрягается, но отказывается сдвигаться с места. А потом боль крепко обвивает его сердце и начинает душиииииить.

Элвис надеется найти в долине умиротворение, но боится, что не найдёт.

Толстый кишечник человека с конституцией Элвиса имеет длину от пяти до семи футов и примерно два дюйма в диаметре. Однако, согласно заявлению [медицинского эксперта округа Шелби] Уорлика, толстый кишечник Элвиса имел как минимум три с половиной дюйма в диаметре в одних местах и доходил от четырёх с половиной до пяти дюймов… в других. Когда [патологоанатом] Флорендо производил вскрытие, он обнаружил, что этот мегаколон был полностью забит от основания нисходящей ободочной до самой середины поперечно-ободочной кишки. Он был заполнен мелового цвета фекальным материалом. Пробка имела глинистую консистенцию и не поддавалась попыткам Флорендо вырезать её ножницами.

— Чарльз С. Томпсон II и Джеймс П. Коул, «Смерть Элвиса»

Важнее всего атмосфера, ибо конечный критерий достоверности — не подогнанный сюжет, а создание определённого настроения.

— Говард Ф. Лавкрафт, «Сверхъестественный ужас в литературе»

Перевод: Мария Терновник

В одном баре, куда я иногда захожу выпить, стены расписаны сценами из жизни Нового Орлеана. Не туристической пошлятиной вроде карнавальных шествий и джазовых похорон, а городом, каким его видят обычные люди: обветшалый старый дом-«дробовик»^[14], ларёк со сладкой ледяной крошкой, типичная бакалейная лавка на углу где-нибудь в Мид-Сити — из такой, того и гляди, выкатят на каталке хозяина, застреленного насмерть во время ограбления с добычей в двадцать шесть долларов. Наверное, большинству людей мёртвый бакалейщик и в голову бы не пришёл, но я несколько раз в месяц вижу его — или какую-нибудь столь же печальную вариацию.

Я не слишком часто бываю в этом баре: хочется просто расслабиться, выпить бурбона, а потом вдруг ловлю себя на том, что сочиняю истории о людях с настенных росписей. И всё бы ничего, если бы эти истории неизменно не заканчивались их смертью. Я всегда умел смотреть смерти прямо в глаза, но в свободное от работы время предпочитаю этого не делать. Сидишь себе, расслабляешься за рюмкой «Уайлд Тёрки», разглядываешь нарисованного милого старичка, играющего в домино, — и вдруг обнаруживаешь, что представляешь, как у него останавливается сердце. В такие минуты мне кажется, будто я словил бэд-трип, как говорили когда-то и, наверное, до сих пор говорят где-нибудь.

Я всегда гордился тем, что исполняю обязанности коронёра Нового Орлеана без малейшего налёта болезненной мрачности. Мне, пожалуй, никогда не сравниться с моим предшественником, который чёртовски здорово играл на джазовой трубе, но и я в своей тихой манере не чужд радостей жизни. Люблю бурбон, хотя редко позволяю себе лишнее. Хорошие рестораны занимают важное место в моей жизни. Стараюсь следить за местной литературной жизнью; однажды на фестивале Теннесси Уильямса я даже выступил перед группой авторов детективов и в самых общих чертах рассказал о нескольких своих наиболее странных случаях. Короче говоря, мне нравится думать, что даже по меркам коронёров я не особенно помешан на смерти и не проклят чрезмерно богатым воображением.