Книга Умри тихо, мой ангел, страница 154 – Андреас Гётц

Получилось! Мое шоу прошло удачно. Я знала, что заполучу его, если надавлю на его нечистую совесть. Какое счастье, что я понятия не имею, что такое совесть. Ха-ха! Теперь ты принадлежишь мне, Саша. И твоя полная неосведомленность еще трогательнее, чем твое сочувствие.

Как по рельсам мотороллер мчится по городу. Ощущение такое, словно ты летишь. И тут вверху в сером небе образуется просвет. Возможно, мы сможем пролететь через него позже. Неужели сейчас я думаю об этом? Боже мой, как это по-детски!

Неужели любовь всегда такая? Глупая? Детская? Была ли я точно такой же в случае с Йоахимом? Или это близкая смерть настраивает меня на такой веселый лад? Короткий счастливый момент, ведь так и будет там внутри. Саша и я, и море мерцающих свечей, я расскажу ему все, все мои тайны, — а потом… мы выпьем смертоносный напиток и отойдем в мир иной… смертоносный напиток… отойдем в мир иной… Боже мой, как сентиментально, как пошло… как глупо… и как прекрасно!

А потом… Как же я рада, что вчера Джой не стала пить. Каким бы упущенным шансом было ее убийство. И какое же счастье, что я вовремя осознала это. В самый последний момент. Нет, она обязана жить. Ведь что это за жизнь, если у тебя не будет того, чего ты желаешь больше всего на свете? Она будет похожа на раненого зверя. Так как я соединюсь с Сашей навечно. Так как я получила его. А не она. Это будет ее болью, пока она будет жить. А я желаю ей жить долго, очень долго.

Горло Джой нестерпимо горело. Но не жажда заставила ее очнуться от чуткого сна, а шум. Едва слышное жужжание — возможно, звук мотора, — который смолк в тот самый момент, когда она проснулась. Сразу же после этого она снова почувствовала противный вкус кляпа у себя во рту. Свернутый кусок грубой материи, вставленный в рот и удерживаемый жестким ремнем, который опоясывал ее голову.

Тем не менее она была жива. Что не было чем-то само собой разумеющимся. Некоторое время она была твердо убеждена в том, что не доживет до этого утра. Это было бы логично. Марайке могла сколько угодно говорить, что не сделает ей ничего плохого, — почему она должна была ей верить? Она собиралась сначала убить Сашу, а потом покончить с собой. Это так же верно, как один плюс один равняется двум. А за двойкой следует тройка, и этой тройкой была она. Джой. Или скорее: ее смерть. Даже если, собственно говоря, тройка должна была идти перед единицей и таким образом оказаться нулем. Это была высшая математика. Высшая математика психопатки. Но ведь ноль — это ничто. Смерть…

Такие мысли приходят в голову, когда целую ночь лежишь в темном подвале, будучи связанной по рукам и ногам, и не знаешь, что случится в следующую минуту, и когда больше не чувствуешь своего тела, когда оно представляет собой одну сплошную боль. Хотя вопрос заключался скорее не в том, что случится. Это было ясно с самого начала: Марайке ее убьет. Собственно говоря, вопрос был: когда? А если сама Марайке не убьет ее, а оставит лежать здесь? Теперь, когда жажда с этим проклятым кляпом во рту, который впитывал в себя последние капли влаги, начинала становиться просто невыносимой, она была вынуждена снова подумать о бутылке колы, с которой Марайке появилась среди ночи. Возможно, она все-таки не была отравлена.

Если бы Марайке появилась с ней сейчас, вероятность того, что она открыла бы рот, была значительно выше. А вот вчера она позволила себе такую роскошь и подбородком оттолкнула бутылку. Она сделал это только из-за уверенности на девяносто девять процентов, что, выпив этой колы, она умрет. У Марайке было и без того множество возможностей убить ее. Например, еще раз парализовать ее электрошокером и влить отравленную колу ей в рот. Или задушить ее. Или проломить ей череп. Или просто оставить ее лежать здесь. Возможно, так оно и случится. Но вчера она не сделала этого. Хотя какое-то намерение у нее было, и чем чаще Джой думала об этом, тем сильнее убеждалась в этом. Что же именно спасло ей жизнь, по меньшей мере, на одну эту ночь? Она этого не знала.