Книга Умри тихо, мой ангел, страница 104 – Андреас Гётц

— Что я могу для вас сделать, юная фрау?

Едва он успел окинуть ее быстрым взглядом, как тотчас утратил все свое вдохновение коммерсанта. Девушка в засаленной куртке, поношенной водолазке, в потертых во многих местах джинсах и растоптанных тяжелых ботинках не обещала выгодной сделки.

— Вы владелец галереи?

— Да, это я. Почему ты интересуешься этим?

— Я хотела бы задать вам один вопрос.

— А кто ты вообще такая?

— Меня зовут Джой Леннерт.

— А я Герд. Герд Вацке. Итак, о чем речь?

— Об одной девушке, которой вы недавно разрешили прийти сюда ночью. Ее зовут Марайке.

Выражение его лица почти мгновенно ожесточилось.

— Ну и? — язвительно спросил он, прищурившись.

— Я подумала, что вы могли бы немного рассказать мне о ней. Дело в том, что в последнее время она увивается вокруг одного хорошего… очень хорошего моего друга, а поскольку она показалась мне довольно странной, я подумала…

— Ты хочешь узнать побольше о Марайке? — спросил он с холодной яростью в голосе. — Пойдем, я тебе кое-что покажу!

Широко шагая, он устремился вон из зала, Джой последовала за ним в подсобное помещение, на стенах которого висели рисунки тушью, выполненные поверх основы, загрунтованной акварельными красками. На каждый из этих рисунков из баллончика с красной краской была нанесена огромная буква X.

— Не думай, что так должно быть, — сказал Герд. — Это сделала Марайке. — Он строго посмотрел на нее. — Твой друг помогал ей изгадить рисунки?

— Наверняка нет. Саша любитель живописи. Он сам отлично рисует. А такое… Нет, он бы такое никогда не сделал.

Герд махнул рукой, его гнев быстро прошел, и все закончилось беспомощным сопением, а потом сказал:

— Да мне теперь без разницы. Это уже никого больше не интересует. Прошлогодний снег.

— Ах, так. И почему же?

— Отец Марайке купил все картины. В таком виде, в каком они есть. По очень хорошей цене. Правда, с условием, что не будет никакого заявления в полицию о правонарушении. Но я и не собирался этого делать. У меня тоже есть своя гордость. — Его глаза на мгновение вспыхнули, но тут же снова погасли. — Но художник хотел написать такое заявление. — Он пожал плечами, словно извиняясь. — Ну, да он же бедный парень, который считает каждый евро. Его тоже можно понять. — Он прошелся по комнате, поглядывая на обезображенные картины. — Вероятно, теперь их выбросят на помойку. У меня сердце разрывается от этого.

— Почему же Марайке так поступила?

— Почему? — возмутился он. — Понятия не имею! Возможно, потому, что якобы я испортил ее задумку. Так как оставил записку, в которой написал, чтобы она обязательно включила сигнализацию, когда будет уходить. Что в этом плохого? Ну, да теперь уж все равно. В любом случае было глупо с моей стороны пускать ее сюда. Просто я слишком добр. Слишком уступчив. За это и поплатился.

Правда, сочувствие Джой было весьма умеренным. Наверняка он прикарманил хорошие комиссионные. А вот картин ей было действительно жаль. Они на самом деле были великолепные.

— Насколько хорошо вы знаете Марайке?

— Я считал, что достаточно хорошо. Однажды она появилась здесь, мы поговорили с ней об экспонатах. Для своего возраста она не только обладает обширными знаниями в искусстве, но и отлично разбирается в нем и имеет хороший вкус, и она стала заходить сюда… Так продолжается уже год или полтора. Честно говоря, она вызывала у меня жалость. Мне кажется, она одинока.