Книга Дневник с признанием в убийстве, страница 36 – Людмила Мартова

— Зови меня просто по имени. Меня так все зовут. Тебе будет проще выговаривать, если ты будешь использовать вариант Гуля.

— Мне неудобно, — смутилась Маша.

— Отчего же? Оттого, что я на тридцать лет старше тебя? Так твоя бабушка еще на пятнадцать лет старше, но это не мешает тебе называть ее по имени.

— Хорошо, как вам удобнее, — согласилась Маша, чтобы не вступать в дебаты. В конце концов, у нее было дело, которое требовалось выполнить, и все остальное не имело никакого значения.

— Проходи, я напою тебя чаем.

Дверь мягко захлопнулась за ее спиной. Маша лишь успела заметить, что Матвей Вересов достал ключи, чтобы отпереть дверь своей квартиры, а Артем Басицкий продолжил неспешный подъем по лестнице.

У бывшей примы Мариинского театра квартира оказалась похожа на обитую бархатом шкатулку. Здесь тоже сохранились высокие потолки, лепные карнизы и гипсовые розетки под люстры. Центром прихожей являлось тяжелое зеркало в резной раме с потертостями времени, отражающее стоящего перед ним человека в полный рост, перед ним помещался узкий консольный столик, а на нем хрустальная ваза с сухими веточками лаванды. Свет здесь использовался приглушенный, теплый, содержащий изрядную долю театральной тайны.

За тяжелой двустворчатой дверью цвета бронзы виднелась центральная комната — с большим окном, задрапированным двойными шторами: тонким тюлем и тяжелым бархатом с кистями. Световой день еще не кончился, поэтому с улицы пробивалось солнце, рисуя на полу бархатные же тени.

Маша разглядела винтажную мебель с плавными линиями и позолотой: диван с высокой спинкой, пару кресел с пуговицами на спинке и небольшой столик с мраморной вставкой. Кажется, такие еще называли ломберными.

Балерина подошла, щелкнула выключателем, чтобы Маша смогла получше разглядеть фотографии на стенах. Заключенные в узкие серебряные рамки, они содержали сцены из «Лебединого озера», «Жизели», «Спящей красавицы». С Алтынгуль Мураталиевой в главной роли, разумеется. Тут же был портрет еще совсем молодой балерины в пачке, снятый за кулисами, и афиши спектаклей, пожелтевшие от времени, но аккуратно застекленные.

На консоли у окна Маша заметила фарфоровую статуэтку танцовщицы. Фарфор был мейсенский и произведен не позднее первой половины восемнадцатого века. Рядом лежали стопка нотных альбомов и томик мемуаров Ольги Спесивцевой. В углу гостиной стоял старинный пюпитр с раскрытой партитурой «Шопенианы», карандашом с остатками грифеля и лупой.

В воздухе висел запах воска, старой бумаги, а также духов, тоже старинных, винтажных, пудровых, с нотками ириса и ванили. Этот аромат, надо признать, очень шел Алтынгуль Мураталиевой, окутывая ее, словно легкое облачко.

— Проходи, посмотри всю квартиру. Тебе, вижу, интересно, — предложила балерина.

Маша, внезапно оробев, не стала ожидать повторного приглашения.

Смежная с гостиной комната, полутемная и оттого особенно интимная, оказалась чем-то средним между кабинетом и будуаром. Здесь стоял тяжелый письменный стол из темного дерева с инкрустацией, а над ним висело еще одно зеркало в необычной раме с подсвечниками с вкрученными в них электрическими, но стилизованными под свечи лампами. На столе — ручка, почему-то перьевая, чернильница с откинутой крышкой, блокнот в переплете из натуральной кожи, скорее всего телячьей.