Книга Ледяные волки, страница 55 – Александр Тамоников

Соколов в гроте теряет кровь. Ковалева сказала: рана плохая, осколок задел артерию, перетянули жгутом, но надолго ли? Каждые полчаса могут стать последними. Каждая минута промедления — это лишняя минута, когда он может просто не проснуться, не очнуться, не дождаться.

Нет времени.

Он снял лыжи, воткнул их вертикально в снег как маркер. Лыжи торчали из сугроба, как два белых флага. Петров и Иванов молча последовали его примеру, не задавая вопросов. Они видели то же, что и он. Понимали то же, что и он. Времени нет.

Из вещмешка Волков достал страховочный шнур — пятьдесят метров белого пенькового троса, который тащил от самого грота, через все торосы, через все трещины, через весь этот ледяной ад. На ощупь жесткий, холодный, покрытый мелкими кристаллами льда, впившимися в волокна. Он сбил их рукавицей — ледяная пыль посыпалась вниз, — сделал на конце простую, надежную петлю, надел на себя, под маскировочный халат и ватник, затянул. Петля легла на грудь, холодная, но терпимая.

Петров, не спрашивая, принял другой конец, обвязался тем же узлом, встал на устойчивый выступ у края, уперся ногами в лед, присел, готовый держать вес. Иванов снял с плеча ППШ, передернул затвор, проверяя, не замерз ли механизм, встал рядом, оглядывая периметр. Его глаза, узкие щели в маске, обшаривали темноту: слева, справа, сзади, по горизонту, по небу. Чисто. Никого.

Волков подошел к краю разлома, лег на живот, свесил ноги в пустоту. Кошки на валенках — стальные, с тремя зубьями спереди и двумя сзади — заскрежетали по льду. Резкий, скрежещущий звук, от которого внутри все сжалось, а сердце ухнуло куда-то в пятки. Он замер, прислушиваясь. Тишина. Только далекий, едва слышный гул ветра где-то над торосами да собственное дыхание, ставшее вдруг оглушительно громким.

Он начал спускаться. Спиной к пропасти, лицом к ледяной стене. Упирался в неровности локтями и коленями, чувствуя, как кошки скребут по льду, высекая мелкие искры. Лед под ним был не монолитным — слоистым, рыхлым, как замерзшая глина, как спрессованный снег тысячелетней давности. Кусочки откалывались и падали вниз. Звук падения не долетал — только через несколько секунд тихий, чавкающий всплеск, от которого мороз шел по коже.

На середине высоты лед стал влажным, обледенелым. Наверное, близость воды делала свое дело — теплая вода подтачивала лед снизу, делала его хрупким, ненадежным. Кошки скользили, не зацепляясь. Он искал опору, но лед крошился под ногами, осыпался мелкими кристаллами.

Кровь гулко ударила в виски. Он замер. Прижался лицом к холодной стене, чувствуя, как лед обжигает щеку даже через маску, даже через слой шерсти. Дыхание вырвалось из-под маски коротким, горячим облаком, мгновенно замерзшим на вороте белым инеем.

Спокойно. Не дергаться. Точка опоры есть всегда. Даже если кажется, что нет. Он медленно, очень медленно перенес вес на левую ногу, нащупал едва заметный выступ правой кошкой, вдавил в него всем телом. Лед поддался — тихий хруст, тонкая трещина побежала от места удара, — но держал.

Еще метр. Еще. Ноги нащупали узкую ледовую перемычку над черной водой. Он соскочил на нее, почувствовал, как тонкий лед прогнулся под весом, затрещал, заходил ходуном. Сердце снова ухнуло в пятки. Не побежал — осторожно, мелкими шагами, переступая, как по тонкому стеклу, перешел на более широкий участок у противоположной стены. Отвязал шнур, дернул три раза — сигнал «спускайся».