Книга Книга с пустыми страницами, страница 25 – Ольга Ларская

И он чувствовал меня. Я знала это — не верила, не надеялась, знала. Потому что связь аэль — не односторонняя. Она — мост. А мосты ведут в обе стороны.

Под моей ладонью чешуя — дрогнула.

Я не убрала руку. Не отшатнулась. Не заплакала (хотя хотела). Просто — сидела, и держала, и ждала.

Дрогнула снова. Сильнее. Как будто камень, которым он был тысячу лет, начал размягчаться. Возвращаться к жизни. Вспоминать, каково это — быть живым.

Потом — звук. Первый звук в этой тысячелетней тишине. Низкий, глубокий, вибрирующий, похожий на раскат далёкого грома — или на мурчание. Да. Мурчание. Огромный, древний, спящий дракон — мурчал. Под моей ладонью. Потому что я его коснулась.

Я засмеялась. Тихо, сквозь слёзы (которые всё-таки потекли, но я не заметила когда). Мурчание. Тысячу лет он ждал — и первое, что сделал, почувствовав моё прикосновение, — замурчал.

«Драконы клана Тихих Сумерек — мы не умеем в слова. Мы молчуны. Но для тебя я хочу научиться говорить.»

Ему не нужно было говорить. Мурчание — достаточно. Мурчание — больше, чем любые слова.

Его глаз открылся. Один. Медленно, как рассвет — не мгновенно, не рывком, а постепенно, по слоям, как будто свет возвращался к нему из далёкого-далёкого места. Радужка — серебристо-синяя, как предрассветное небо, с вертикальным зрачком, который сузился и расширился, пытаясь сфокусироваться. Пытаясь увидеть.

Увидеть меня.

Я смотрела в этот глаз. Размером с моё лицо. Древний, усталый, прекрасный глаз, который не видел света тысячу лет. И в нём — в глубине зрачка, за серебром и синевой — я увидела отражение. Маленькую фигурку на коленях рядом с драконьей мордой. Девушку с серыми глазами и растрёпанными волосами, в чужом плаще, с книгой в одной руке и другой рукой на его щеке.

Меня.

Он увидел меня.

И его зрачок — расширился. Медленно. Целиком. Как будто он хотел вместить всю меня — в один взгляд, в одно мгновение, в одну зрачок.

Мурчание стало громче. Глубже. Оно шло из груди, из рёбер, из того места, где горело моё имя, и оно заполняло пещеру, и кристаллы на стенах зазвенели в ответ, и я поняла — это не мурчание. Это песня.

Та самая.

«Ту единственную песню, которую знаю с рождения, — она живёт у меня в горле, как птица в клетке.»

Птица — вылетела.

Я сидела на коленях рядом с драконом, который просыпался ради меня, и слушала его песню, и книга в моих руках была тёплой, и его чешуя под моими пальцами была тёплой, и всё вокруг — пещера, кристаллы, воздух, тишина — было тёплым.

Потому что тепло — единственное, что пережило тысячу лет. Тепло — единственное, что не умирает.

И я сказала. Вслух. Глядя в его огромный, серебристо-синий, бесконечно усталый и бесконечно живой глаз:

— Вейрен. Я — Лиара. Я пришла.

Глаз моргнул. Медленно. Одна тяжёлая, каменная ресница опустилась и поднялась.

И в этом моргании — было всё. Всё, что он хотел сказать тысячу лет и не мог. Всё, что он записывал на страницах, которые расцветали под моими пальцами. Всё, что он пел каждый вечер на балконе, когда его чешуя темнела и он сливался с ночью.

Одно моргание.

«Ты пришла.»

Он не проснулся сразу. Конечно, не сразу — с чего бы? Тысячу лет каменного сна не стряхнуть за мгновение, как утреннюю дремоту. Пробуждение было — медленным. Тяжёлым. Мучительно, невыносимо, прекрасно медленным.