Книга Книга с пустыми страницами, страница 28 – Ольга Ларская

— Ли... ара.

Моё имя. Моё имя — первое, что он произнёс после тысячи лет сна.

У меня выпал суп. Прямо из рук. Кружка упала на камень, и суп разлился, и мне было абсолютно, совершенно, космически всё равно.

— Да, — сказала я. И голос мой тоже ломался, но по другой причине. — Да. Лиара. Я — Лиара.

Он сделал шаг. Один. Ноги подогнулись, и он чуть не упал, и я бросилась вперёд, и — мои руки на его плечах, его руки — на моих, и мы стояли, держа друг друга, и он — дрожал. Всем телом. Крупно, сильно, как дерево на ветру.

А может, дрожала я. Или мы оба. Не помню.

Он был горячим. Его кожа — горячей, чем обложка книги. Горячей, чем чешуя. Горячей, чем камни в пещере. Как будто внутри него — печь, которую разожгли после тысячи лет холода, и она пылала, и он не знал, как убавить жар.

Я подняла голову. Посмотрела ему в лицо. Вблизи оно было — странным. Не красивым в классическом понимании, нет. Скулы — слишком острые. Брови — слишком прямые. Нос — с горбинкой, которая у человека выглядела бы результатом перелома, а у него — наследством, написанным в драконьей кости. Рот — тонкий, бледный, с линией, которая не улыбалась, но и не грустила. Просто — ждала.

Как и всё в нём. Ждало.

И глаза. Серебристо-синие, огромные даже в человеческом лице, с зрачком, который дрожал, расширялся, сужался, не мог определиться — как реагировать на свет, на мир, на меня.

Он смотрел на меня так, как, наверное, смотрят на рассвет после тысячи ночей. С недоверием. С изумлением. С осторожностью того, кто боится, что солнце — иллюзия.

— Серые, — прошептал он. Голос — хрип, шорох, как песок по камню. — Глаза. Серые. Я... знал.

Я засмеялась. Или заплакала. Или и то и другое — граница между ними стёрлась окончательно, как стёрлась граница между его сном и моей явью.

— Ты писал — «какой бы ни был цвет, они красивые», — сказала я. — А оказалось — серые.

Он моргнул. Медленно, тяжело, по-драконьи. И — улыбнулся. Первый раз за тысячу лет. Не широко, не ярко — краем рта, одним уголком, как будто мышцы лица ещё не вспомнили, как это делается. Но — улыбнулся.

И от этой улыбки — кривой, неуклюжей, неумелой, восхитительной — у меня что-то оборвалось в груди. И началось заново. Как сердце, которое остановилось и снова забилось. Как весна после зимы. Как первая страница книги.

Я не помню, кто обнял первым. Кажется — одновременно. Его руки — длинные, горячие, неловкие — обхватили меня, и мои — его, и мы стояли, прижавшись друг к другу, на пороге пещеры, на острове, который спал тысячу лет, и вокруг было утро, и лес, и птицы, и ветер, и Тармен где-то за деревьями деликатно делал вид, что его не существует.

Он был таким тёплым.

Таким невозможно, нелепо, безумно тёплым.

Как обложка книги — только в тысячу раз. Как все страницы, которые я прочитала, — только наяву. Как все слова, которые он записывал тысячу шестьсот лет, — только в форме тела, в форме рук, в форме дыхания на моих волосах.

Он дышал мне в макушку. Глубоко, медленно, как будто запоминал запах. Как будто учился дышать заново — и хотел, чтобы первым, что он вдохнёт после тысячи лет, был я. Мой запах. Мои волосы (немытые четыре дня — ужас, стыд, катастрофа — но ему, кажется, было всё равно).

— Ты... пахнешь книгами, — прошептал он.

Конечно, я пахла книгами. Я — библиотекарь. Я всегда пахну книгами.