Книга Графиня Оболенская. Опережая время, страница 72 – Айлин Лин

— Да… Волшебство, — прошептала я в ответ, заворожённо смотря на картину.

— Прошу простить моё вторжение, — произнёс рядом мужской голос, с лёгким певучим акцентом. — Можно мне поделиться с вами своими мыслями?

Я повернулась к говорившему. Господину было лет сорок пять. Ухоженный, статный, с внимательными светлыми глазами; одет по последней моде, но без щегольства.

— Делитесь, — позволила я.

— Ваши художники меня пугают. Столько неба на одну маленькую церковь — это своего рода жестокость. У нас написали бы бульвар, кафе, зонтики; человек у нас всегда в середине картины. А здесь человека нет вовсе, и кажется, что земля прекрасно без него обойдётся.

— Отчего же нет? — я кивнула на огонёк в окне церковки. — Вон он. Лампаду кто-то теплит. Покой, может, и вечный, а огонь живой, за ним смотреть надобно.

Он перевёл взгляд с огонька на меня, и в глазах его мелькнуло удовольствие игрока, получившего достойный ответ.

— Вы вернули мне надежду, сударыня. Позвольте представиться: Люсьен Вернье, состою при французском посольстве.

Внутри у меня всё подобралось, но на лице не отразилось ничего лишнего, я просто по-светски улыбнулась.

— Графиня Оболенская. Моя подруга, княжна Долгорукова.

— О! — он приподнял брови, галантно поклонился нам обеим. — Так вот вы какая, графиня!

Удивление было сыграно просто прекрасно. Актёр из него первостатейный. Можно смело кричать: «Верю!»

— Слава вашего бюро дошла и до посольства: мой камердинер записался к вам в очередь за вашим волшебным шкафом и теперь считает дни до Пасхи, — соловьём разливался он.

— Надеюсь, шкаф вас не разочарует, — спокойно ответила я. — Очередь у нас длинная, что правда, то правда.

— Уверен, не разочарует, — и посмотрел на меня странным взглядом. — А скажите, правда ли, что отсюда накануне сняли одну картину? Как говорят, по высочайшему слову. В Париже художник назавтра выставил бы её в частной галерее, за франк с носа, и подобный запрет сделал бы ему состояние. Наша публика бежит смотреть именно то, что запрещено. А ваш господин Ге, я слышал, увёз холст к себе и показывает его разве что друзьям, при задёрнутых шторах.

Я неспешно обвела взглядом зал: у Шишкина скучала пара в летах, за плечом Вернье две дамы старательно смотрели на Левитана и явно нас подслушивали. Классика: провокационный вопрос на камеру. Дипломат, людный зал, десяток ушей вокруг — любое моё слово о государе завтра уйдёт в пересказ, отредактированное до неузнаваемости. Но и не ответить нельзя, потому что моё молчание тоже процитируют. И не в мою пользу.

На секунду мелькнул соблазн похлопать ресницами и мило спутать Левитана с Шишкиным, я могла бы сейчас предстать перед собеседником глупой пустышкой. Но нет, нельзя. В глупость графини, у которой, в целом, бизнес вполне неплохо развивается, этот человек не поверит, только насторожится. А вот вздорная умница, что дерзит дипломату и переплачивает за аренду вдвое, отлично сойдётся с тем, что ему уже наверняка донесли его шпионы. Так что буду играть то, что похоже на правду.

— За франк с носа, — медленно повторила я. — Богато живёт парижская публика… Только та, что бежит за запретным, месье, видит одну лишь надпись «нельзя». Ей хоть распятие повесь, хоть пустую раму — лишь бы не велели. А господин Ге, думаю, оттого и показывает холст друзьям, что писал его не для кассы. Иной картине и выставка тесна, её смотрят вблизи, вдвоём-втроём, молча.