Книга Графиня Оболенская. Опережая время, страница 69 – Айлин Лин

— Не о смете, — Белелюбский положил на стол папку, а поверх неё два конверта. — Прошение в Совет, Михаил Николаевич. При нём письмо Кербедза и подписи: моя, Андрея Львовича, Звонарёва Бориса Елизаровича и ещё четырёх членов инженерного собрания.

— Кербедз написал письмо? Хах! — директор взял конверт и взвесил его на ладони. — Стало быть, дело нешуточное, — практически сразу посерьёзнел он. — Станислав Валерианович по пустякам палец о палец не ударил бы.

Он по очереди вскрыл конверты, прочитал. В итоге, положив на стол письмо Кербедза, задумчиво посмотрел на посетителей.

— Испытание на звание особым порядком. Для девицы двадцати лет… Господа, я вас обоих знаю четверть века и потому спрошу без насмешки: вы в полном ли здравии?

— В полнейшем, — Ратманов резко подался вперёд. — Вы папку откройте, Михаил Николаевич. Во-от эту папку. А после уже спрашивайте про здравие.

Герсеванов, скептически покачав головой, всё же развязал тесёмки.

Сверху лежала формула, с выводом и поверочными расчётами. Про неё он, разумеется, слышал — о ней гудело всё инженерное собрание, — но самих выкладок до сего дня не видел. Читал, не спеша, ведя по строкам указательным пальцем, а на третьем листе потянулся за карандашом.

— Погодите-ка… Совместная работа железа и бетона единым сечением. Коэффициент сцепления выведен, а не назначен по произволу. — Он постучал карандашом по столбцу цифр. — Кто пересчитывал?

— Я, и не один раз, — отозвался Андрей Львович. — Кербедз тоже считал. Сходится до последнего знака.

Директор отложил формулу в сторону и потянулся к привилегии на чертёжный прибор с приложенным рисунком; затем ознакомился с заключением по мосту у Смольного; изучил проекты двух лечебниц Морозовой с веерными корпусами и несгораемым перекрытием над операционной. Он листал, и брови его поднимались всё выше.

— Это всё… один человек? Барышня без соответствующего образования?

— Да, всё это Александра Оболенская, — подтвердил Белелюбский, с трудом скрывая удовольствие от вида растерянности на лице директора. — Листайте до конца, Михаил Николаевич. Самое любопытное я положил вниз.

Под ворохом бумаг лежала докладная записка: программа испытаний цементных растворов в морской воде. Герсеванов прочёл заголовок и ошеломлённо замер.

— Постойте, господа, — пробормотал он севшим голосом. — Это же… Я об эту стену двадцать лет бьюсь. Кронштадт, Либава, все наши молы. Кладка на лучшем портланде за двадцать лет обращается в решето, комиссии пишут друг другу отношения, а ответа нет ни у кого.

— Александра Николаевна предложила нам эксперимент, — хмыкнул Ратманов. — Вы дальше-то почитайте, и всё станет ясно.

Директор кивнул и вернулся к документу. Настолько увлёкся, что сам не заметил, как поднялся и, обогнув стол, принялся ходить туда-сюда. Дочитав, аккуратно сложил листы на край стола и долго смотрел перед собой невидящим взором.

— Двадцать лет девице…

— Двадцать, — эхом повторил Белелюбский. — В марте будет двадцать один.

— И тем не менее… — покачал головой Герсеванов. — Я в двадцать умел прилично вычертить разве что редут и мечтал о первом чине… Вот вы, Николай Аполлонович, человек недоверчивый. Вы её сами видели?

— Видел, и не просто видел, — Белелюбский усмехнулся в бороду. — Я, грешным делом, пытался вывести её подсказчика на чистую воду. Три часа гонял по всем статьям: помол, песок, затворка, пресс. Подсунул задачу с неверной посылкой — и знаете, что она сделала? Пересчитала и прямо мне заявила, мол, у вас в условии ошибка, при таком водяном отношении кубик не наберёт и половины крепости. А на два прямых вопроса ответила «не знаю, для того и опыты». Понимаете, Михаил Николаевич? «Не знаю»! Я этих слов от иных инженеров с дипломом годами добиться не могу. Откуда что взялось в её голове — не спрашивайте, сам уразуметь никак не могу. Барышня — самородок, гений, если хотите.