Книга Графиня Оболенская. Опережая время, страница 39 – Айлин Лин

— Я тебя понимаю, сама такая, тоже не люблю неопределённость… Зина, послушай Верещагина и смени комнату сегодня же. И вот ещё что, — я помолчала, подбирая слова, — пригласи-ка ты меня к себе в гости. Хочу поглядеть, откуда тянет сырость, может, смогу предложить толковое решение… Иней по углам зимой бывает?

— Вроде да. Обои у окна отстали, — Зина наморщила лоб, припоминая. — И зеркало в простенке к утру запотевает. Слуги без конца его протирают.

Да уж, легче вытереть зеркало, чем позвать мастера и избавиться от сырости насовсем. Знакомый подход, и, чего уж там, он куда дешевле.

— Значит, сырость не от реки одной, — я прикинула в уме. — Где-то мокнет стена. Найду за один осмотр, а мастера починят за неделю. Печь в твоей комнате, поди, тоже кладена при Екатерине?

— Ты и в печах смыслишь? — скептически приподняла правую бровь Зина, заставив меня рассмеяться.

— Я знаю людей, которые смыслят. Этого довольно.

— Точно делачка! — она произнесла это слово с удовольствием, покатала на языке. — Лидия думала обидеть, а вышло звание. — Помолчала и добавила другим тоном: — Василию я пока не скажу. Вот придёт ответ, тогда. Не хочу, чтобы он женился на мне из жалости… Приезжай завтра к обеду. Маменька тоже будет рада тебя видеть.

Сани свернули на Литейный. У булочной на углу мальчишка сбивал сосульки с вывески, и приказчик ругал его из дверей, не выходя на мороз.

— Договорились, — кивнула я.

После обеда я приехала на Тринадцатую, где меня ждала Куницына. Аграфена Тихоновна оказалась невысокой женщиной с прямой спиной и обветренным лицом. Пальто на ней было старое, перелицованное, но вычищенное до последней ворсинки; штопаные перчатки в тон. Войдя, она поклонилась мне без угодливости, села на предложенный стул и сложила руки на коленях.

— Степанида Кузьминична немного о вас рассказала, и услышанное мне понравилось, — начала я. — Скажите, вы действительно десять лет вели дела мужа?

— Одиннадцать, — поправила Куницына. — Гаврила Саввич был письмоводителем в казённой палате, и дома на бумаги смотреть не мог. Я вела приход и расход, переписку с домохозяином, тяжбу с артельщиком за попорченную мебель. Тяжбу выиграла.

— А у Сазоновой отчего не прижились?

— Оттого что купчиха Сазонова торгует гнилой пенькой и желает, чтобы об этом молчали. Я при покупателе сказала, что товар лежалый. Вот она меня и согнала с крыльца.

Степанида за её спиной сделала страдальческое лицо. Я спрятала улыбку.

— Вы полчаса, по словам Степаниды Кузьминичны, просидели над нашими закупочными книгами, пока меня ждали. Что же вы там нашли?

Женщина помолчала, а после скороговоркой протараторила:

— Свечи стеариновые для бюро берутся в лавке на Среднем по тридцать две копейки за фунт. Знайте, что на складе Жукова за Калашниковским те же свечи, того же завода, идут по двадцать четыре, если брать от пуда. Бюро жжёт свечей много, за год набежит рублей семьдесят разницы, а то и все девяносто. Второе: бумага. Чертёжную бумагу вам возят от Крылова малыми партиями, и всякий раз с доставкой. Доставка съедает всю скидку. Заказывать надобно вперёд, на два месяца, и склад под неё у вас есть, я видела, сени на Тринадцатой пустуют наполовину.

Она договорила и замолчала. Ни извинений за прямоту, ни вопросительного взгляда. Сидела и ждала, что я решу.