Книга Марена и Кощей, страница 54 – AlanaDargo

— Кики… Что? Ты всерьёз собралась в гости к кикиморе?

— Почему нет? Я её обижать не собираюсь. Сорву травку и уйду.

— Ты — её — обижать?!

Баюн принялся цепляться за стволы и ветки, мешая идти:

— Мы умрём! Спасите! Помогите! Где твои женишки, когда они так нужны?! Кощей! Ярослав!

— Ты что, боишься?

— Конечно, боюсь! Кикимора не откажется закусить котом.

— Жирным.

— Жир… И тобой закусит! Дурой бестолковой!

— Ну так ступай в лагерь, пугливый мой.

— Да как я дорогу найду?

— Тогда жди здесь!

Марена ссадила кота со спины на траву и, пригнувшись, нырнула в тёмную чащу. Баюн мгновенно изобразил обморок, но это не помогло: упрямая ведьма уходила всё дальше, даже не оглядываясь, будто у неё, как у кошки, девять жизней за плечами.

Чем ближе болото, тем лучше дышится.

Марена раздвинула пожухлые, мокрые заросли и босой ногой наступила на мягкую кочку — болото забурлило, шумно запузырилось сквозь толстый слой дерна.

Там, в глубокой тине, на самом дне, Марена чувствовала смерть. Где-то ко дну ее прибило камнем, а где-то — тяжестью кольчуг и шлемов. Болото сковало смерть на долгие годы, защитив от тлена и разложения.

Марена провела рукой по влажному мху, надавила пальцами.

— Я чувствую смерть, — сказала она вслух. — Но я никогда не задумывалась о том, что другие люди ее не чувствуют… И это странно. Может, я правда ведьма? Но тогда… почему я ничего не умею?

Она двинулась вдоль берега, выискивая знакомые знаки и приметы.

Нашла…

Осока переплетена в косицы, да в какие косицы… В такие неряшливые и растрепанные, словно пьяный водяной куражился!

Озёрка!

Упитанное, носатое страшилище с добрым сердцем.

Марена нашла нору достаточно быстро — уж слишком сильно тянуло дымом и варевом из-под земли. Нырнула в лаз проворно, по-змеиному, и оказалась в полутьме.

Пахло болотом и сырой землей. От дыма ело глаза и ноздри. Пахло чем-то съедобным и горьким. В глубине норы, возле костерка, кто-то тихонько напевал. Марена широко улыбнулась и стала красться на цыпочках. Кикимора цвета болотной грязи стояла у большого чана, где бурлило варево из грызунов и жаб. Притопывая одной ногой, водила крупным задом в лопухах в такт песни, которую напевала самым противным из всех возможных голосов:

Приди, милый, приди, милый, стукни в стену,

А я выйду, а я выйду, тебя встрену…

Марена постучала. Озёрка схватилась за сердце и оглянулась — глаза огромные от испуга, водянистые. На голове зеленый кустик, огромные уши повисли, как у собаки. Вислые груди прикрыты ожерельем из цветов, шишек, листочков и сушёных грызунов.

— Тьфу на тебя, дура бешеная! Тьфу еще раз! Я аж испугалась… Думала, накликала на свою голову тунеядца какого. Потом корми его, спать укладывай, оно мне надо?

— А что ж ты счастье свое зовешь, если встречать не готова?

Неожиданно рот Озёрки широко приоткрылся, она лучше присмотрелась к гостье, снова закрыла и открыла рот, блеснув двумя клыками, и громко заголосила:

— Живаааая! Живааая! Моя родненькая!

Кикимора подбежала к Марене, но неуверенно застыла, тогда Марена сама открыла объятья, и мокрая, скользкая знакомая стиснула Марену так, что воздух чуть не закончился.

Озёрка разжала ручищи, утерла сопливый нос краем уха и тяжело выдохнула.

— Я ж думала, ты сгибла вместе с Веской. Там и косточек их не осталось. Я повыла да решила перебираться в другой угол. Что я там одна делать буду? С лягушками квакать?