Книга Марена и Кощей, страница 1 – AlanaDargo

Был он так хорош собой, что поговаривали, будто сама царица вышила его портрет на богатом сукне.

Вот только имя у него было гадкое и скользкое — Змей.

И удивительным образом никто и никогда не подумал бы, что это имя ему не подходит. Холодное безвременье поселилось в его глазах, даже когда он очаровательно улыбался.

В такие времена, как сегодня — Змею было жаль себя.

Он сидел на плоту и играл на флейте, а река относила плот далеко вниз по течению.

Юношу окружали ни одно, ни два, ни три… Более десятка прекрасных и юных тел, не успевших даже осознать, где удовольствие сменилось болью.

От легкого течения и плеска воды плот укачивало, словно в ласковых объятиях матери — рук, которой Змей не знал уже более тысячи лет.

Пламя вспыхнуло внезапно, расцвело алым, подчеркнув острые скулы и нежный, девичий рот юноши.

Змей отнял флейту от губ.

Его безмятежное лицо исказила гримаса похотливого наслаждения.

– Сегодня я здорово позабавился с этими деревенскими бабами. Они визжали и молили о пощаде, как грязные свиньи, когда поняли, что конец близок…

Огонь разгорался, подбрасывал в воздух рубахи, чтобы тут же слизнуть их с порывом ветра, словно тающий пух.

Огонь не пугал Змея. Спокойный и равнодушный, он уже не узнавал этих женщин, не помнил их криков и лиц — как и тот миг, когда решил спуститься на плоту по реке.

Когда последнее тело занялось пламенем, он оттолкнулся от плота и взлетел в небо трёхголовым драконом.

Марена жила на болоте сколько себя помнила.

А помнила она себя чуть больше двух вёсен — с того дня, как внезапно очнулась в старой хижине от гомона птиц и кваканья лягушек. Грязная и избитая. В вырубленное окно на неё смотрела полусгнившая человеческая голова, нанизанная на острый тын.

Седмицу маялась без еды, без помощи, на одной воде и чуть не стала кормом болотным тварям. Нашли её жители Веси, что жили за болотом. Накормили, вылечили и назвали Мареной, как царицу Зимы, что сгинула много столетий назад.

Пугали людей её глаза, необычайно яркие и внимательные, будто не девушка смотрит ими вокруг, а древняя старуха. Пугал водопад чёрных, как смоль, волос, что спадал до самой поясницы, как у дикой мавки. Пугала бледная кожа — сколько бы Марена ни гуляла под солнцем, ни румянец, ни загар не трогали её щёки. И то, как держит голову, словно царица.

Да и нелюдимой она была — слова доброго не услышишь. Но добро помнила, и когда обнаружила в себе дар — помогала по мере сил.

Они её кликали ведьмой, боялись до обморока, но румяный хлеб с печи носили, тощих уток и курей, парное молоко и яйца, складывали у тына, как на алтарь древней богине.

* * *

Утром Марену разбудили детские голоса за дверью. Она затянула пояс поверх поневы и выглянула в окно. Возле двери толпились грязные и мокрые мальчишки.

Один подзуживал другого постучать.

— Да не превратит же она тебя в лягушку? — злился светленький.

— А сам-то чего? — огрызнулся конопатый.

— А я стучу тихо. Вот как мышка, тук-тук — она не услышит.

— А ты громко стучи!

— Сам стучи!

Марена одёрнула рубаху и крикнула из окна:

— Ну и долго вы у меня под дверью топтаться будете, камышата?

— А ты сказал — она в бородавках! — светленький ткнул рыжего локтем. — А она вон какая… как сеструха моя, красивая.