Книга Марена и Кощей, страница 42 – AlanaDargo

— Мне говорили, что я всех краше.

В улыбке карателя Гордея Грозного было страшное понимание. Должно быть, так он смотрит на преступников прежде, чем взять клещи.

— Отец давал тебе какие-то указания, прежде чем отправлял сюда? — чуть ближе перешёл он к делу.

— Батюшка лишь велел мне беречь себя и не совершать глупостей.

— А может, просил слать ему весточки о том, как живёт царь, какое у него сильное войско и как хорошо защищён город?

— Разве глупая баба в этом что-то понимает?

— Сынок Омелова сказал, что ты и читать умеешь.

Марена мысленно выругалась.

«Какая же я дура неосторожная!»

— Я лекарка. Уметь читать тексты мне необходимо. А здесь я, чтобы помочь царевне Василисе.

— Ты здесь, чтобы Ратибор наконец-то прижал жопу к своему камню, на котором сидит, и прекратил делать глупости. По крайней мере он нам обещал. А ты должна стать залогом его обещания. Но сдаётся мне, любимую дочь не отправляют на том корыте, на котором ты приехала.

Марена выдохнула носом застрявший в груди воздух.

— Мы не нашли в повозке ничего, что указывало бы на то, что в ней ехала дочь Ратибора. Ни вещей, ни украшений, ни даже одеял. Это обычная повозка сельского мужика. Что-то у меня не складывается: Весена — дочь Ратибора. А у тебя всё ладно складывается? Может, мне расскажешь, как оно так выглядит?

Марена какое-то время молчала. Холодный пот скатывался по её спине.

— Я попала в беду, — наконец ответила она. — И мне не хотелось говорить об этом. Меня действительно похитили разбойники и держали у себя несколько дней.

Малюта дёрнул ртом, обнажив в предвкушении жёлтые зубы. От его тела пахнуло мускусом и жаром. Похотью.

— А потом я сбежала… и нашла повозку.

Малюта покачал головой, продолжая улыбаться.

— Мы ехали долго. Было очень темно, за повозкой гнались волки. Я давно не ела, мало спала и была едва жива… Помню лишь страшный вой, грохот, повозка перевернулась. И острая боль в затылке. Я очнулась под повозкой, с трудом выбралась. Что стряслось с извозчиком, не знаю… Когда я очнулась, всё выглядело именно так, как выглядело.

— И что разбойники с тобой делали? — его голос охрип.

Малюта облизал губы и зубы.

— Хотели попросить выкуп у моего отца.

— Почему же ты князю Ярославу сказала другое, что тебя никто не похищал?

Марена попыталась изобразить стыд. Закрыла лицо руками и глухо разрыдалась. И вдруг это вышло так искренне. Всё накопленное за эти несколько дней: страх перед Кощеем, который она старалась гнать прочь, непонимание всего, что с ней происходило, та рука в темноте раскола, которую она сжимала, прежде чем кожа снялась с неё как варежка, небо, летящее перед глазами, пока тело тащилось по земле, страх разоблачения, что вот-вот её поймают, что её ложь станет явной, — всё это вылилось в такой тяжёлый и глухой вой, что ей даже не хватало воздуха, чтобы говорить.

— Что, снасильничали тебя? — его глаза масляно блестели, жадно шныряли по её телу, как пауки. Он представлял, он фантазировал. Он бы явно хотел при этом присутствовать, и скорее всего не только присутствовать.

— О таком говорить стыдно… — спустя вечность ответила она, давясь слезами. — Прошу, пусть всё останется между нами. Я рассчитываю, что какой-нибудь хороший человек позовёт меня замуж, и я останусь здесь. Ведь вернуться домой опозоренной, да ещё туда, где тебя не ждут, хуже смерти.