Книга Развод с альфой. Я спасу волчат, которых ты предал, страница 89 – Лилия Романова

Милада коротко кивнула, будто это условие её устраивало. Эвену увели в малую сторожку у ворот. Она не сопротивлялась. Но, проходя мимо меня, сказала негромко:

— Вы думаете, он выберет детей. Посмотрим, выберет ли он их вместо трона.

Я не ответила. Потому что именно этого боялась.

Ильму перенесли в барак. Женщины уложили её на лавку у очага, укрыли плащом. Руми сел рядом и положил обоих волков у её плеча. Нэйт устроился на полу, спиной к лавке, словно сам стал дверью, через которую никто не пройдёт.

— Нэйт, — сказала я, — тебе тоже нужно сесть.

— Я сижу.

— На полу.

— Пол надёжный. Взрослые хотя бы не спорят, чей он.

Я опустилась рядом. Бок тянуло, голова гудела от ночи, но уходить не хотелось. В бараке было тепло, пахло дымом, мокрой шерстью, страхом, который ещё не выветрился, и чем-то новым. Не надеждой даже. Надежда была бы слишком чистым словом для этого места. Скорее возможностью.

Ильма пошевелилась.

Руми тут же подался к ней.

— Ильма?

Она открыла глаза не сразу. Сначала нахмурилась, словно возвращалась издалека и ей не нравилось, что дорога назад такая тяжёлая. Потом посмотрела на Руми, на Нэйта, на меня.

— Тени ушли? — прошептала она.

— Ушли, — сказал Нэйт.

— Я пела?

— Орала на всю заставу, — ответил он хрипло. — Уши до сих пор звенят.

Руми возмутился:

— Она красиво пела.

— Я и сказал: громко красиво.

Ильма моргнула. На лице её появилось слабое, почти незаметное движение, которое могло бы стать улыбкой, если бы сил было больше.

— Я не хотела уходить.

— Знаю, — сказал Нэйт.

— Голос был похож на…

Она замолчала и сжала подвеску.

— На маму? — спросила я.

Ильма кивнула.

— Но потом я услышала вас. Всех. Руми кричал. Нэйт бил кольцами. Женщины считали. И ваш голос тоже был. Я не помню слов, но помню, что вы не ушли.

Я коснулась края лавки.

— Я не могла.

— Могли, — сказала она. — Взрослые всегда могут уйти.

Эти слова были такими тихими, что их услышали только мы. Но они ударили сильнее любого обвинения. Потому что правда в них была проста: взрослые действительно могли. Могли уйти, не смотреть, не спрашивать, назвать порядок законом, службу — долгом, детский страх — нестабильностью.

— Сегодня не ушли, — сказал Нэйт грубо.

Ильма посмотрела на него.

— Сегодня.

Даже в этом маленьком слове было недоверие будущему. И она имела право.

За дверью барака послышались шаги. Вошёл Астор. На пороге задержался, будто теперь понимал: сюда нельзя входить как в зал Совета. Здесь каждое движение взрослого могло быть приказом, даже если он этого не хотел.

— Можно? — спросил он.

Нэйт напрягся, но Ильма сказала:

— Можно.

Астор вошёл.

В руках у него была старая книга с красной нитью на корешке. Та самая, где детей записывали по матерям, по страхам, по голосам, по живым подробностям, которые серый закон потом вычистил из списков.

— Варр нашёл ещё три таких книги в нижнем архиве, — сказал он. — И связку старых распоряжений до введения серого порядка. Там нет слова “надзор”. Нет слова “долг”. Раньше этих детей называли хранителями слуха границы.

Нэйт нахмурился.

— Хранителями?

— Да.

— Звучит как для памятной доски.

— Возможно. Но не как для клетки.

Астор открыл книгу и положил её на стол у очага. Женщины, стоявшие у стен, подошли ближе. Варр вошёл следом, держа ещё несколько листов. Керен остался у двери.