Книга Крысиный яд с лимоном: Волчья стая, страница 14 – Марьяша Ришелье

Мне снился странный сон. Будто я стою в саду, полном роз, но розы эти не красные и не белые, а какого-то неестественного, вишневого цвета. Как волосы Таи Полянской. Они шевелятся, тянут ко мне стебли-щупальца, и один из бутонов раскрывается, а внутри — не лепестки, а человеческий глаз. Голубой. С кукольными ресницами. Он смотрит на меня и моргает. И я слышу шепот: «Они врут. Они все тебе врут. Даже те, кого ты любишь».

Я проснулась оттого, что кто-то ломился в мою дверь.

Нет, не ломился. Уже вошел. Я услышала звон ключей — резкий, металлический, до боли знакомый. Дубликат моих ключей был только у одного человека. Того самого, кто десять лет делал вид, что не замечает, как я на него смотрю. Того самого, кто сегодня чуть не захлебнулся кофе при виде анатомических подробностей подозреваемого.

Дверь распахнулась, и в мою спальню буквально влетел Сергей Воронов.

— Абрикосова! Подъём! Это срочно!

Я села в кровати, пытаясь проморгаться и одновременно нашарить рукой выключатель ночника. Получилось не сразу. В темноте я видела только силуэт — высокий, взъерошенный, с диким выражением лица, которое угадывалось даже в полумраке. Пахло от него холодным ночным воздухом, сигаретами (он же вроде бросил) и отчаянием.

— Ты с ума сошел? — мой голос звучал хрипло со сна. — Три часа ночи, Воронов! Ты чем думал, когда...

— Я думал! — он перебил меня, и это было настолько на него не похоже, что я заткнулась на полуслове. Сергей Воронов, который обычно цедил слова сквозь зубы с ленивой грацией сытого кота, сейчас напоминал вулкан на грани извержения. — Я домой пришел, лег, закрыл глаза — и не смог уснуть. Все думал. И знаешь, что я надумал?

— Что тебе срочно нужен смирительная рубашка и мой профессиональный диагноз?

— Нет! — он подскочил к кровати и, не спрашивая разрешения, плюхнулся на край. Мой матрас жалобно скрипнул. — Я надумал про камеры. В спальне. Помнишь?

Я вздохнула и потерла глаза. Сон про вишневые розы все еще цеплялся за край сознания липкими щупальцами.

— Помню. Ты чуть не умер от кашля. Я чуть не умерла от смеха. Потрясающая история, расскажу внукам.

— Да нет же! — он развернулся ко мне, и я наконец разглядела его лицо в свете уличного фонаря, пробивавшегося сквозь неплотно задернутые шторы. Он был не просто возбужден. Он был напуган. И это пугало меня. Потому что я видела Воронова в перестрелке, видела его лицом к лицу с пьяным дебоширом, вооруженным обрезом, видела его на месте особо жуткого убийства — и он никогда, никогда не выглядел так, как сейчас.

— Камеры в спальне, — сказал он, чеканя слова, будто давал показания на допросе. — Это перебор. Ты сама сказала. Мы оба подумали: зачем? Нормальные люди не ставят камеры в спальне. Тридцать пять штук по всему дому — окей, паранойя, деньги, страховка. Но спальня? Либо он извращенец и любит потом пересматривать...

— Либо? — я подалась вперед. Сон окончательно слетел.

— Либо это не его желание, Тань. — Воронов схватил меня за плечи, и я почувствовала, как дрожат его пальцы. — А её.

В комнате повисла тишина. Я слышала только наше дыхание — его, частое, взволнованное, и мое, которое становилось все медленнее и глубже по мере того, как до меня доходил смысл его слов.