Книга Тарский горячий твой, страница 71 – Хельга Дюран

Что там, нахрен, происходит?

И тут третий. Я даже не понял, что это. Поймал взглядом в последний момент — белое, блестящее, летит прямо в лицо. Поздно.

Еблысь!

В лоб. Тяжело. Звонко. Будто молотком.

Искры из глаз посыпались. Я зажмурился. Мир на секунду поплыл, рассыпался на радужные круги. Я схватился за лоб. По лицу потекла горячая, липкая жидкость.

Сугроб возле палисадника закружился у меня перед глазами. Я выругался и провалился в темноту.

— Там кто-то есть! — пискнула Машка и, не дожидаясь реакции, рванула к воротам.

Я даже не успела её остановить. Только и осталось, что рвануть следом. Потому что я уже знала, кто там. Просто знала. По тому, как защемило под ложечкой. По тому, как сердце сначала ухнуло вниз, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать. По тому, как в ушах зашумело, будто я на секунду нырнула под воду.

Мы вылетели за калитку все втроём. Я, Машка, Алёна. И замерли как вкопанные.

На снегу лежал Иван.

Рядом валялся букет. Красивый. Дорогой. Бордовые розы вперемежку с белыми, в зелени, в какой-то нежной дымке — я такие только в глянцевых журналах видела. Совсем не к месту. Не к этому снегу. Не к этой ночи. Не к этой крови.

Кровь на его лбу. Тёмная, почти чёрная при луне.

Я присела рядом. Резко. Коленями прямо в снег. Холод прошиб до костей, но я не почувствовала. Я смотрела на него — бледного, без сознания, живого ли? — и не верила своим глазам.

— Ты что натворила, Пономарёва… Пиздец... — прошептала сама себе.

— Это он? — тихо спросила Алёна, выглядывая из-за Машкиного плеча.

— Он, — кивнула я.

Машка присвистнула. Долго. Протяжно.

— Красивый, — сказала она.

Пауза.

— И тяжёлый, — добавила она, когда мы попытались его приподнять.

Ничего не получилось. Вообще. Он был как бетонная плита в пуховике. Тяжелее, чем казался. Или это у меня руки тряслись и не слушались.

— Да он килограмм сто! — пыхтела Машка, пытаясь поддеть его под плечо.

— Замолчи! — огрызнулась я, чувствуя, как внутри поднимается паника, липкая, холодная, как этот снег. — Он сейчас замёрзнет!

Я посмотрела на его лицо. Бледное. Слишком бледное. Губы синеватые. Даже в свете уличного фонаря видно — дело плохо. И вдруг меня накрыло. Настоящим страхом. Тем самым, от которого в груди становится пусто. От которого забываешь, кто ты, где ты, зачем ты здесь.

— Ваня… — выдохнула я, сама не заметив, как назвала его так. Не «Иван Петрович», не «Марков». Просто — Ваня. Как будто всегда так было. Как будто имею право.

Он не шевелился.

Я сжала кулаки, а потом со всей силы залепила ему пощёчину.

Звук вышел звонкий — среди ночной тишины, среди снега, среди нашего общего ужаса. Машка даже вздрогнула.

— Ты его добить решила? — прошипела она.

Иван застонал. Скривился. И резко вдохнул — так глубоко, будто вынырнул из ледяной воды.

— Блять…

Я выдохнула:

— Слава богу.

Он открыл глаза. Мутные, несфокусированные. Поморгал. Посмотрел на меня и тут же нахмурился, хотя, кажется, ему было больно даже двигать бровями. Сел, озираясь по сторонам.

— Тебе коньки не понравились?

— Понравились.

— Тогда зачем...

— Не спрашивай. Просто в следующий раз надевай каску.

Пауза. Мы смотрели друг на друга. В его глазах — усталость, боль, надежда. В моих — чёрт знает что. Слишком много всего. Слишком быстро. Слишком неожиданно.