Книга Фиалковое сердце Питбуля, страница 243 – Лана Муар

— Клиенты «Le Vice»? – уточнение, звучащее больше для обозначения границ дозволенного.

— Да.

— Запись сделать?

— Обязательно, Хан. Приятной игры.

Сбросив звонок, неторопливо докуриваю сигарету и в два глотка допиваю кофе. Идея, мелькнувшая ассоциацией к повторяющимся картинкам расплющивания костей в подвале, все больше нравится мне за свою простоту и практически отсутствующие границы фантазий у постоянных клиентов клуба. Я не смотрел записи с камер, но могу догадаться чем и как развлекались Гонины гости. Вдавив окурок в пепельницу, тяну вторую сигарету из пачки, но не подкуриваю, а, покрутив в пальцах, ломаю с кривой усмешкой на губах. Кто-то любит деньги и согласен за их шелест на все. Кто-то согласен заплатить за то, чтобы осуществить свои прихоти. Так почему бы не сделать приятное обеим сторонам? Одна получит бесплатную игрушку, а игрушка… Она на то и игрушка, чтобы ее мнения не спрашивали.

Две кружки кофе, яйца пашот поверх тостов, листья базилика. Я выкладываю приборы и прохожусь салфеткой по краю тарелок, оборачиваясь на звук шагов.

— Доброе утро, Эва.

— Доброе.

Ее ладони скользят по моей талии, сплетаясь за спиной, губы с привкусом мятной пасты касаются моих, а в фиалковых глазах искрится счастье.

Я едва удерживаю себя в руках, чтобы не расстегнуть пару пуговиц на рубашке, которую Эва решила надеть вместо халата, но не могу отказать себе в удовольствии – провести кончиками пальцев по ее спине вдоль позвоночника. Под тонкой тканью не оказывается лифчика, я натыкаюсь лишь на резинку трусиков. И скользнув по ним ниже, накрываю упругие ягодицы ладонями, прижимая Эвридику к себе плотнее. Ее руки поднимаются выше, обхватывают меня за шею, а ноги, потерявшие опору, обвивают бедра. И снова поцелуй. Уже не такой безобидный и мимолетный. Эва целует меня жарче, выдыхает остатки воздуха, чтобы через мгновение прильнуть всем телом и прогнуться назад, открывая шею моим губам.

— Эва…

Рядом с ней я вечно голодный и летящий с катушек мальчишка. Все же перехватываю ее, подкидывая чуть выше, чтобы спуститься губами ниже, к ложбинке груди, поймать по очереди вздыбившие ткань соски и прорычаться от несправедливости – мне мешает рубашка, и я хочу целовать Эву, чувствуя вкус и аромат ее кожи, упиваясь ими. Вот только время неумолимо, а мы, проспавшие все будильники, опоздаем, если не остановимся. С сожалением и обещанием продолжить вечером ровно с этого момента, мягко касаюсь губ, опуская раскрасневшуюся Эву на пол. Усилием воли убираю свои руки и шепчу:

— Приятного аппетита.

— Да…

Согласие, срывающее голову. Услышав его, я вновь прихватываю приоткрытые губы, срывая с них тихий стон, чтобы после выдохнуть и взять себя в руки. Моя работа не пострадает, если я опоздаю или вовсе не приеду, а Эве не стоит лишний раз давать повода хореографу срываться. Первый состав или второй, не важно. Но опаздывать все же не стоит.

Я с улыбкой наблюдаю за тем, как она надрезает белок и ест, как жмурится, отпивая первый глоток кофе, а после выходит за мной на балкон, где с ногами забирается в кресло и смотрит, как я курю. Будто в этом есть какой-то свой смысл или подтекст, понятный нам одним. Мы упиваемся каждой секундой, проведенной вместе, впитываем их с жадностью, чтобы этих ощущений хватило дожить до вечера.