Книга Фиалковое сердце Питбуля, страница 242 – Лана Муар

— Если… я… – вжавшись в спину, закрываю глаза, набираю в ноющую грудь воздуха и на выдохе все же говорю, – Если я брошу балет… что-нибудь изменится?

— Нет. Почему что-то должно измениться?

— Не знаю, – всхлипнув, прижимаю губы к футболке и мотаю головой в ответ на вопрос:

— А если я брошу архитектуру, что-нибудь изменится?

— Нет. Никогда. Для меня важно другое.

Я все же срываюсь в слезы, когда Назар оборачивается и обнимает меня, целуя лоб, глаза, щеки, губы. Целует, согревая собой, своим теплом и шепотом, которому под силу все:

— Мне важна ты. Только ты. Все остальное – нет. Если ты хочешь бросить балет, значит на это есть причины. И я поддержу любое твое решение, не спрашивая о них.

— Я не хотела в основной состав… Не хотела… А они… И тетя Рая…

Меня прорывает. Словно вместе со слезами, текущими по щекам, из меня рвутся слова, разорванные всхлипами на части. Но Назар их слышит. Слышит, обнимая. Слышит, целуя. А я, захлебываясь слезами, рассказываю все: про мерзкие Вовины ладони и про Лорку с Анькой, про их шуточки и крики хореографа. Рассказываю и никак не могу остановиться. Чтобы между нами не осталось никаких тайн, которые могут отнять у меня тепло, ради которого хочется жить.

Когда плачет маленькая девочка, ты можешь купить ей мороженое, погладить по голове и сказать, что пустяки не стоят ее слез. Но не тогда, когда плачет твоя… Здесь каждая слезинка будит лязгающее зубами животное, готовое рвать и метать. Каждая ее обида, какой бы маленькой ни была, – повод стереть в порошок тех, кто к этому причастен, и выжечь дотла мир, посмевший сделать ей больно. Опухшие от слез глаза Эвы и ее дрожащие губы – как красная тряпка для быка или команда «фас» для обезумевшего от злости пса.

Я баюкаю еле слышно всхлипывающую сквозь сон Эвридику. Баюкаю ее плечи, пропуская между пальцев вьющиеся пряди, а сам перебираю в голове наиболее доходчивые способы объяснить трем смертникам кого нельзя трогать ни в коем случае. Перед глазами медленно прокручиваются циничные картинки, в которых жестокость растет от одной к другой, но все они отметаются, как слишком гуманные и ни разу не компенсирующие даже сотой части Эвиных слез. Я хочу не просто крови – этого будет мало. Прогнать троих смертников через все круги ада, на которые только хватит моей фантазии, и напоследок вытравить в их мозгах калёным железом одну непреложную истину: «Нельзя обижать мою девочку. Никому и никогда.» Ведь я спрошу с каждого, обязательно спрошу. И мало не покажется.

Подтянув одеяло и укутав им Эвридику, я осторожно выбираюсь из кровати и с телефоном в руках спускаюсь по лестнице, чтобы сварить себе кофе и немного прочистить мозги. Последние варианты расправы зациклились на неторопливом пересчитывании костей колотушкой для отбивания мяса, и я достаю ее из ящика, взвешиваю в руке и возвращаю обратно – слишком просто. Сделав глоток черного, как смоль, эспрессо, выхожу с кружкой на балкон. Закуриваю сигарету и, посмотрев на цифры в уголке экрана, набираю номер человека с короткой кличкой в три буквы.

— Хан, хочешь развлечься?

— Насколько, Назар?

— Настолько, насколько захочешь, – выдыхаю дым носом и негромко смеюсь. – У тебя есть одно замечательное место. Очень подходящее для игр. Я хочу, чтобы ты кое с кем там поиграл. Запиши. Лариса Альсаева, Анна Савельева, Владимир Марипозов. Всю троицу можешь найти в балетной школе. Поищи в записях самых конченных клиентов и подари им, если не захочешь поиграть сам.