Книга Материя. Том 2, страница 65 – Константин Соловьев

— Вот как. А что по поводу маэро? Длинноволосые лесные отродья, почти не спускающиеся с деревьев, но делается не по себе, когда думаешь, на что способны их длинные когти… Клянусь, однажды я видел человека, разделенного вдоль так ловко, будто его рассекло невидимой струной!

— Маэро вялы, как объевшиеся ленивцы, и делаются опасны, только когда как следует оголодают и выйдут всем племенем на охоту. Кроме того, я давно заметил – как бы светло ни было вокруг, к ним можно подобраться почти незамеченным, если идти с восточного направления. Так уж у них устроены глаза.

Торп усмехнулся.

— А как тебе моэхау? Ты и с ними готов вступить в драку?

Лэйд лишь отмахнулся.

— Моэхау не опасны, это огромные травоядные обезьяны с разумом как у трехлетнего ребенка.

— Они могут причинить вред человеку.

— Только если он достаточно глуп, чтобы забраться к ним в логово. Там столько ядовитых лиан, змей и шипов, что живым едва ли выберешься, даже если битком набьешь все карманы красной охрой. Но мне никогда не приходилось этого делать, моэхау совершенно безобидны.

— Здесь нет безобидных существ, Лэйд. Даже те из них, что не пытаются вонзить клыки тебе в живот или освежевать острыми когтями, служат для того, чтобы смутить твой разум, сбить его с верной тропы, заставить сомневаться во всем, уничтожая выработанные годами связи…

— Я знаю, – Лэйд ощутил легкую досаду, – но ты сам учил меня, что охота – тонкое искусство, не допускающее бездумной пальбы. Я стараюсь не враждовать с созданиями, которые не угрожают ни мне, ни человеку, который меня нанял.

— Когда кто-нибудь из посетителей спросит, не держишь ли ты в лавке чего-нибудь, чем можно было бы заточить нож, отвесь ему немного своего фирменного упрямства, Лэйд Лайвстоун. Ничего тверже я в жизни не встречал. Спорим на шиллинг, я могу назвать тварь, с которой тебе нипочем не захотелось бы вступить в бой.

— Идет! Так как мы оба джентльмены, можем даже не скреплять спор рукопожатием.

Торп улыбнулся. Он никогда не был отъявленным спорщиком, находя это увлечение слишком азартным и неблагоразумным, но Лэйду, кажется, удалось немного задеть его.

— Понатури, истинные отпрыски Танивхе. Бледные рыжеволосые существа с холодной липкой кровью, обитающие в океане. Они склизкие и тощие, от них смердит гниющей рыбой. Старые шаманы говорят: чтобы предсказать их появление, надо на закате пристально вглядываться в небо. Если звезды на небосводе будут ерзать на своих местах, или ветер вдруг запахнет паленой шерстью, или волны наполнятся грязной серой пеной – надо хватать пожитки и оставлять деревню, потому что на рассвете из воды, беззвучно ступая по песку, выйдут понатури. Их глаза, похожие на тухлые яйца, способны видеть в полной темноте, а пальцы – разорвать человека пополам. Они не грызут своих жертв, как псы, а утаскивают в темные, вымазанные черной глиной и инкрустированные разноцветными кораллами пещеры, где проглатывают, переваривая все, вплоть до костей, оставляя разве что волосы и зубные протезы, застревающие в рыбацких сетях…

— Да ну?

— Один мой знакомый, любитель пару раз в год съесть порцию запеченного минтая в сметане, как-то ночью сидел с удочкой в своей шлюпке. Так боялся паровых катеров Канцелярии, шныряющих вдоль побережья, что даже трубку не закурил. Услышал негромкий скрип под днищем, подумал, уж не наскочил ли ненароком в темноте на коралловую банку, склонился над бортом и… – Торп сделал отрывистое движение кистью, будто подсекал рыбу. – Говорит, следующее, что он помнит, – стальной крюк, распоровший ему щеку и впившийся в челюсть. Страшный рывок – и вот он уже перелетел через борт и камнем пошел ко дну, стиснутый чем-то тяжелым, твердым и липким одновременно, сдавившим его тысячей ног. Фортуна выдала ему козырь – хорошо заточенный рыбацкий нож. Он ударил вслепую – раз, другой, еще десяток раз, освободился от объятий и всплыл, ощущая себя хлебным мякишем, побывавшим у акулы в зубах. Он выжил и даже добрался до берега, но судьба его незавидна. Переломанный лапами понатури, он всю оставшуюся жизнь передвигался на костылях, с трудом ворочая головой. А еще обзавелся водобоязнью в такой страшной форме, что от полотен Филиппа Конрада его мутило похуже, чем иных – от картин Босха. Что до посуды, он до конца дней не в силах был взять в руки стакан и пил, посасывая смоченный носовой платок!