Книга Князь плесковский, страница 143 – Александр Мазин

* * *

Я лежал на земле. Земля была холодная и мокрая. Это очень хорошо чувствуется, когда ты голый.

Встать я не мог, потому что сверху на мне лежало здоровенное бревно. Почему-то волосатое. Однако голова моя торчала наружу и поэтому дышать я мог более-менее свободно. Мог бы свободно, если бы не бревно, которое было не только волосатое, но и вонючее. Надо мной было небо. И облака. Больше ничего. А еще я слышал шум. Бубнящие голоса. И звуки. Разнообразные. Потом порыв ветра донес до меня запах. Примерно так пахло на поле битвы. Кровью и дерьмом.

Кто-то тронул мою щеку.

Я повернул голову и оскалился: волк. Не мой. Обычный, серый. Тощий. Я бы такому голову свернул одним движением. Но бревно придавило мои руки.

Волк оскалился. Я ему нравился. Как еда. Но я не еда. Это он — еда. Мне следовало это показать и я зарычал.

Волк отпрянул. Он испугался. Но не сильно. Он ждал.

Я зарычал еще раз, потом мне удалось повернуть прижатую руку и ухватиться за шерсть на бревне. И немного повернуться. Теперь я мог больше: упереться локтем второй руки в бревно. Я так и сделал и мое тело еще глубже погрузилось в землю. Я, настоящий, удивился собственной силе. Я, тот, не удивился ничуть: земля сейчас мягкая, в ней много воды.

Волк, увидев, что я шевелюсь, попятился. А потом и вовсе исчез с моего поля зрения.

Я заерзал, заизвивался, как угорь, и выполз из-под волосатого бревна.

Это у меня получилось удивительно ловко.

Бревно оказалось не бревном, а ногой. Огромной волосатой ногой, которая росла из еще более огромного брюха. На задней части ноги я увидел глубокую кровавую борозду. Волк, который хотел меня съесть, слизывал с нее кровь. Увидев, что я встал, он тихо-тихо зарычал.

Я не обратил на него внимания, сунул ногу в яму, которая осталась после меня, зацепил ногой и вытащил шкуру, которая сползла, когда я выкарабкивался.

Я, настоящий, понимал, что мне повезло. Не будь земля такой мокрой и мягкой, нога раздавила бы меня. Мне, этому, было все равно. Он хотел есть.

Я, тот, знал, что надо делать. Обвязав вокруг бедер грязную шкуру, я обошел тушу и остановился.

Их было трое. Они разрубили шкуру и теперь отделяли мясо от моего хобота! Причем один из них, тот, что всегда пресмыкался передо мной, потому что был самым сильным из них и знал, что иначе я его убью, держал в руке мой топор. Самый лучший топор в этом мире, потому что я его сделал и именно им разрубил обе ноги Много Мяса. И когда я разрубил жилы на второй ноге, то споткнулся на промоине и зверь меня придавил. И пока я лежал под ним, зверя добили и начали есть. Без меня. И рубили его моим топором.

Те, кто слабее, сбились кучей и смотрели, как трое едят. Будь я здесь с самого начала, то сейчас все поели бы понемногу. А потом разожгли бы костер и стали бы жарить мясо, ведь так оно намного вкуснее, и жевать его легче, и живот после не такой тяжелый.

Мой рот наполнился слюной, а грудь — яростью.

Меня никто не видел: все смотрели только на еду.

А потом я прыгнул. Вырвал свой топор и ударил им вора в висок. У нас крепкие головы, но топор был очень хорош. Этот прозрачный камень размером с два моих кулака я нашел почти готовым. Лишь немного заострил и привязал к обрубленной ветке из тяжелого и крепкого дерева ремнем из сырой кожи двурогого зверя. Когда кожа засохла, я получил самое лучшее оружие. Однажды пробил им голову медведя. А у медведя череп крепче человеческого даже если знать, куда бить.