Книга Септет расстроенных душ, страница 86 – Кэсси Крауз

Она знала, что должно произойти в ночь на тридцатое октября 2016 года.

Откуда мне это известно?

Когда на рассвете полицейские машины развезли нас по домам, на прикроватном столике меня ожидало письмо.

«Дорогая моя Лотти!

Вероятнее всего, ты будешь читать эти строчки, когда меня уже с вами не будет. Пожалуйста, не плачь! Я была к этому готова и жалею лишь о том, что жила и любила слишком мало.

Доказательства моей любви к вам свели меня в могилу. Если Богу будет угодно, когда-нибудь вы об этом узнаете. Самое главное, чтобы это произошло не сейчас.

Я прошу тебя никому не говорить об этом письме, иначе моя смерть будет только началом. Я всегда считала тебя очень сильной. Мне кажется, твоя душа способна горы раздвигать. Именно поэтому я так рассчитываю на тебя сейчас, Лотти!

Загляни в свой письменный стол. Видишь кожаную папку с красным цветком? Это я положила ее к тебе. Ради Бога, не открывай ее! Иначе окажешься следующей. Ты должна избавиться от нее.

Приходи сегодня в полдень к озеру Серпентайн в Гайд-парке. У моста тебя будет ждать особа в желто-зеленом шарфе и красных резиновых сапогах. Отдай ей папку и ни о чем не спрашивай.

Лотти! Никого. Ни о чем. Не спрашивай!

Если я права, и что-то пойдет не так, то это моя последняя просьба к тебе. И я искренне надеюсь, что ты в точности ее исполнишь.

Однажды вы все поймете. Просто нужно немного подождать.

Люблю тебя, моя храбрая подруга!

А теперь прощай.

Обещаю покоиться с миром.

Твоя Элси»

Я сделала все в точности, как она мне велела. В тот полдень мой рассудок в последний раз был по-настоящему ясен. Озеро Серпентайн и звенящая колющая тишина над водой – мои триггеры ПТСР. Они появились именно тогда.

Я смотрела вслед особе в красных сапогах и желто-зеленом шарфе, и в моих ушах звучали ее единственные, лишенные какого-либо смысла, слова: «имбирь вас не спасет».

Она уносила подмышкой кожаную папку с красным цветком.

И я знала, что в ней было.

Душа третья. Одинокая

Ночь с четверга на пятницу – классическое затишье перед бурей, если говорить о наплыве пациентов. Но не в случае с погодой. Дождь и ветер долбятся в окна лаборатории больницы Святого Томаса практически круглые сутки.

Официально моя смена закончилась вчера, но я не считаю нужным считаться с такими формальностями. В больнице работа найдется всегда, особенно когда ты интерн на побегушках у всякого, кто уже обзавелся «Свидетельством об опыте». К тому же не хотел бы я приехать утром с лицом, отбитым подушкой, и выяснить, что в час ночи доставили пациента с дюжиной гвоздей в голове, которого команда хирургов оперировала на протяжении восьми часов. Без тебя.

Гораздо проще переночевать в ординаторской на койке за холодильником. Ни один привлекательный случай мимо тебя не проскочит: все абсцессы, опухоли и разрывы селезенки будут разложены перед тобой, как хорошенькая комбинация в покере.

Я разминаю затекшую спину и снова вооружаюсь нитью, чтобы закончить ушивать манекену стенки кишки серо-серозным швом. Работа врача прекрасна, если нервная система состоит из титана, а многочасовые операции приносят почти нелегальное чувство кайфа. И, если дома тебя никто не ждет, эта работа тоже хороша.

Мне было восемнадцать, а маме – сорок, когда она приняла решение обнулить свою жизнь. Я стал студентом-медиком лондонского университета Святого Георгия, она снова вышла замуж и родила еще одного сына.