Книга Обещал жениться, страница 89 – Любовь Матвеева

— Хоть какой. И так дёшево договорились, и деньги у тебя были – не отдала. Потому что еврейка. А дядька, материн брат, к вам приехал отдохнуть впервые за двадцать лет – так вы его и заставили тот ремонт сделать, бесплатно! Весь отпуск у вас провозился. Больше не едет. Научили!..

Маринка весело смеётся.

— Как мама родная, говоришь, будешь чужим детям? – продолжала я мысли вслух. – А что же тебя твоя единственная, ненаглядная, родная Милочка поносит последними словами? Страшно слушать! «Чтоб ты быстрее сдохла!» – говорит. И с чего она такая? Ты с матерью хорошо обращалась, грубых слов в семье никогда не звучало. Откуда это в ней?

— Ой, Люба, какая она злая! Даже не знаю – отчего? Вышла в двадцать лет за сорокалетнего, вот и бесится. Дочку родила, а жить со старым мужем теперь не хочет. Зять-то хороший, живут в деревне, в дорогом коттедже, а она его на днях ка-ак огрела разделочной доской! Не хочет с ним жить, и всё! Хочет переехать снова в город, в нашу квартиру. И меня грозится прибить! Оставлю ей квартиру, дочь же она мне, и уеду в Германию. Там она меня не достанет! ТАК ЧТО ХОЧЕШЬ – НЕ ХОЧЕШЬ, А ЗАМУЖ ПРИДЁТСЯ ИДТИ!..

В продолжение этой истории… Марина замуж за Игоря не вышла, он-таки обнаружил в её родословной евреев… Дочка Марины с мужем не разошлась. Они продали коттедж и всё хозяйство в деревне, приняли российское гражданство и уехали жить в Россию… Марина пускает квартирантов и продолжает работать горничной на хозяев. Прикидывается покорной их воле верующей и покладистой, за что они все её любят и наделяют подарками. За глаза же поносит хозяев и пеняет, что подарки недостаточно дорогие. Матримониальных планов больше не строит…

Даже на улице были слышны крики наказываемого ребёнка. Я взлетела на второй этаж, и грудью упала на девочку, защищая её от разъярённой матери – моей подруги Кати Гусаковой.

— Ты что делаешь? – вопила я. – Ты же её не по спине бьёшь, не по попе – ты её бьёшь по сердцу, по почкам, по лёгким! – пыталась я унять Катьку, и искала слова, которые бы дошли до её сознания. – Это что же должен был сделать шестилетний ребёнок, чтобы вызвать такую ярость? Объясни Ирочке на словах, и она всё поймёт! Что за дикость бесчеловечная?..

Катя – красивая, смуглая, черноволосая, черноглазая – уже и сама раскаивается, понимая несоразмерность «преступления» и наказания».

— Это всё моя горячая турецкая кровь! – бормочет она в оправдание, и скоро совсем «отходит». А я поднимаю маечку на детской спинке, и вижу застаревшие и совсем свежие синяки – следы ударов и щипков. И ещё кое-что вижу – чёрную щетинку из пушковых волос. Обиженный ребёнок всё не может успокоиться, а я наклоняюсь к её ушку и говорю:

— Ничего, терпи, вырастешь – сама маму будешь бить!..

Девочка перестаёт плакать – мысль ей, видно, понравилась, уходит в другую комнату играть, а мы общаемся с подругой. Скоро из спальни доносится детская брань, хлопки – Ирочка «наказывает» свою куклу, используя материны выражения. Мы смеёмся…

Когда-то давно дружили наши матери, а теперь их нет. Вспоминаем то, другое из своего бедного детства. Катя не стала жить с первым мужем, отцом Ирочки – слишком независимый! С этим она, с её властным характером, смириться не могла. А теперь сошлась с другим мужчиной, ни разу не женатым, молодым Стасом. Он на десять лет младше Кати. Этот приведён ею в полную покорность, пикнуть не смеет!