Книга Фургончик с мороженым доставляет мечту, страница 95 – Анна Фурман

Солнце еще говорило о лете, но ветер уже нашептывал сказки осени, и Прованс был несомненно лучшим местом для встречи с ней. Сольвейг могла бы остаться здесь на сотню, а то и пару сотен лет, но элегантный и пестрый Париж прельщал ее не меньше, чем неспешное созерцание смены времен года на берегу Средиземного моря. Сольвейг хотела всего и сразу, даже если ценой этому был мнимый душевный покой.

За окном мелькали, сменяя друг друга, кукурузные поля, луга и виноградники. Фургон ненадолго остановился в Лионе, – Даниэль не мог упустить возможность попробовать мороженое и там, – а после продолжил путь на север, петляя между озерами и холмами.

Ночь застала путников где-то в Бургундии. К вечеру с полей потянуло прохладой, но земля щедро отдавала накопленное за день тепло.

— Простите, фру, я не слишком хорошо вижу в темноте, нам придется поискать ночлег здесь.

Сольвейг повертела головой: на все четыре стороны простирались дикие земли – нетронутые рукой человека луга под крышей неба.

— Давайте заночуем прямо здесь, – она и сама с трудом верила, что говорит это.

— Неужели я действительно слышу подобные речи от вас?! – Даниэль был удивлен не меньше.

— Тодор сказал, что этой ночью будет звездопад, – Сольвейг вспомнила старую цыганку, Дэю, и ее напутствие: «Следуй за звездами, что ведут тебя». Может, ответ действительно скрыт в мерцании далеких, чужих светил?

— Что ж, пожалуй, это даже лучше, чем синематограф, – усмехнулся Даниэль.

— О, это намного лучше!

Они расстелили на траве одеяло и улеглись, тесно прижавшись друг к другу, на маленьком клочке ткани. Дракула, который порядком устал от ленивого времяпрепровождения, тут же объявил охоту на сверчков.

Вокруг жила ночь. В листве деревьев, что росли неподалеку, пели соловьи, тонкий и звонкий ветерок играл в траве, где-то шуршали кроты или мыши-полевки, будоража кошачье воображение. Даниэль нащупал руку Сольвейг и сжал ее. Тепло его кожи отозвалось покалыванием в кончиках пальцев и медленно, словно тело погружалось в горячую ванну, потекло вверх, до самого сердца. Сольвейг зажмурилась, вдыхая аромат дикорастущей вербены, и всем своим естеством ощутила то, о чем говорил Тодор, – единение с целым миром.

— Смотрите, фру!

Она открыла глаза. Небо вдруг ожило, как и все вокруг. Прямо над головой вспыхнула и вскоре исчезла белая черта. Одна, затем вторая и третья, словно кто-то рвал небесное полотно когтями. Через несколько мгновений весь иссиня-черный купол был усеян следами упавших звезд. Вечные, бесконечные, как сама Сольвейг, они устремлялись вниз, сгорая, чтобы оставить после себя лишь шлейф – круги на воде.

Гигантский плавник, яркий и блестящий в свете сотен звезд, мелькнул в отражении морей, взрывая пену облаков. Сольвейг затаила дыхание. Ей показалось, что она слышит музыку – песню неба, воды и земли. Первобытную, дикую, знакомую с детства колыбельную, которую пела ей мать на языке ветра и огня… Голова закружилась, по щекам потекли слезы.

— Даниэль… – Сольвейг вцепилась в его руку, как утопающий цепляется за то, что осталось от утлой лодочки, разбитой стихией.

— Да?

— Я вспомнила… – она села, почти захлебнувшись словами. – Я вспомнила все.

* * *

Даниэль подскочил следом.

— Правда? – волнение Сольвейг передалось ему, по спине побежали мурашки. – Расскажите же! Расскажите мне вашу историю.