Книга Фургончик с мороженым доставляет мечту, страница 90 – Анна Фурман

— Так вот как здесь очутился, – догадался он и потрепал спящего кота по макушке.

Две комнаты, две одинокие души, запертые в них, объединял хлипкий парапет.

* * *

Почти весь путь до Безье, городка, где путешественники условились встретиться с сумасшедшим Тодором, Сольвейг молчала. Даниэль смотрел на дорогу, стараясь не думать о вчерашнем разговоре. Нет-нет он слышал тяжелые, прерывистые вздохи на соседнем сиденье. Несколько раз в них просачивались звуки «а!», «ох», «я…», но так и не превращались в полноценные слова. А когда фургон пересек границу Франции, Сольвейг затихла и отвернулась к окну. Даниэль надеялся увидеть лавандовые поля, но к августу цветы уже отошли или же были убраны местными фермерами, и теперь повсюду простирались бесконечные зеленые степи.

С другой стороны дороги вилась линия дикого пляжа: море то подходило ближе, то удалялось, прячась за одинокие домики и гостевые шато. В приоткрытое окно поочередно лились запахи вареной кукурузы, просоленных водорослей и горьких трав. Солнце не показывалось с самого утра – тучи, будто воздушные шары, прицепились к фургону и следовали за ним по пятам. Даниэлю прежде не доводилось бывать на юге Франции, и теперь он силился запомнить, впитать как можно больше красоты, безмятежности, чтобы наложить новую картинку поверх той, что навсегда отпечаталась россыпью шрамов на груди.

— Остановитесь, – он так проникся тишиной, что голос Сольвейг заставил его вздрогнуть.

— Зачем?

— Прошу… – добавила она уже мягче. – Я должна сказать вам кое-что.

Даниэль нехотя заглушил мотор, свернув на обочину. Фургон встал, зажатый между морем и полями, между небом и землей.

— Простите меня за то, что я наговорила вчера, – Сольвейг выпалила это на одном дыхании, щеки вмиг стали пунцовыми.

— Я понимаю…

— Нет! Дайте мне закончить, – после короткой внутренней борьбы она наконец посмотрела на Даниэля. – Вы были правы. Я действительно давно устала от вечности. Устала убегать… от себя самой. Но и последние пятьдесят лет в Варне не были столь прекрасны. Мне казалось, я нашла место, где смогу скоротать еще пару сотен лет… но я ошибалась. Сам город душил меня, я растворялась в нем и почти исчезла, а потом… появились вы и напомнили, что значит жить, не оглядываясь назад, что значит ощущать себя живой. Но когда Массимо отказался забрать свою мечту… та робкая надежда, которую я питала, погасла. Я испугалась. И поэтому оттолкнула вас.

Сольвейг замолчала. По глазам Даниэль видел, что она говорила искренне. Слова шли от сердца и потому дались ей с таким трудом. Что-то внутри надломилось. Лопнуло, как мыльный пузырь, и вылилось бальзамом на душу. Тягучим, сладким, но также горьким, точно гречишный мед. Даниэль не ожидал, что так скоро и легко простит Сольвейг ее слабость, временное помешательство. Он взял ее за руку.

— Я тоже расскажу вам историю, которую прежде не рассказывал никому, – он выдохнул, ощущая покалывание в области сердца. – Когда объявили, что Великобритания вступает в войну, я не мог остаться в стороне. Совесть не позволила бы мне.

По дороге мимо них промчался щегольской автомобиль без верха. Мужчина за рулем смеялся, а рядом сидела девушка в голубом шарфе. Он развевался, точно гонимая ветром морская волна, оставляя после себя шлейф дорогих духов. Французы всегда оставались французами. Такой же была мать Даниэля – ее французские корни пробивались наружу ростками невесомой элегантности, едва ощутимой, но столь явственной во всем, за что бы она ни бралась.