Элиас погладил мое лицо своими липкими руками, не в силах поверить в то что я была реальной, а не привиделась ему в дурмане лихорадки. Потом он спросил, не я ли приходила к его лавке время от времени во вдовьем наряде. А, когда я открылась, тоже признался мне в том, что никогда не прекращал любить меня.
Я начала ухаживать за ним, нисколько не заботясь о том, что болезнь могла меня одолеть и унести в безвременную могилу.
Мне хотелось расспросить Элиса о его поспешном, опрометчивом браке. Почему он бросил меня, обрек томиться под домашним арестом с его ребенком в утробе? Мне хотелось узнать, почему он никогда не искал меня, как искала его я.
Но тогда было не до расспросов. Их можно было задать потом – после того, как Элиаса осмотрел бы врач, а я бы сделала его убогую комнатенку более пригодной для проживания. И я не спрашивала.
Я упивалась радостью от нашего воссоединения, которое мне долгое время казалось невозможным. Я упивалась надеждой, разгоревшейся из слабой искры в пламя, и нежилась в ее лучах. И краснела, как юная, невинная девушка.
Так я осознала, что еще способна краснеть. И возможно, мне, наконец, выпал шанс испытать подлинное, лучезарное женское счастье.
* * *
Январь 1894 г.
Ничто и никогда не приносило мне такого блаженства, как любовь Элиаса.
После того, как стараниями врача ему стало лучше, я перевезла любимого (вместе с его уже пухлым котом) в свое поместье в Нортумберленде. Мне было все равно, что могли судачить о нас люди, догадавшись, что мы были любовниками. Но мужчина настоял на том, чтобы мы изображали перед всеми дружбу. Он так пекся о моей репутации…
А болезнь засела прочно в его груди. Мне, то и дело, напоминал об этом его кашель. Но я игнорировала его, невзирая на то, что очень хорошо знала этот роковой, погибельный звук – предсмертный хрип, терзавший моего мальчика и теперь грозивший отобрать у меня Элиаса.
Мы жили расточительно, ели вдоволь самые изысканные деликатесы и наслаждались каждым блаженным мгновением, проведенным вместе. Нам нужно было компенсировать то, чего мы были лишены в годы разлуки. Разлуки, которой не было бы, если бы не злонамеренное вмешательство леди Мэддлсон. Я узнала, что послание, которое я попросила ее передать Элиасу, так и не попало ему в руки. И любимый ничего не знал ни о моем заточении под надзором родителей, ни о нашем ребенке. Но леди Мэддлсон все-таки передала ему сообщение. Только другого свойства.
Она сказала Элиасу, что я была вовсе не служанкой в богатом особняке, а его владелицей, к тому же влюбленной в виконта Морсе, способного дать мне ту жизнь, которой я заслуживала. Она не обмолвилась даже словом ни о ребенке, ни о том, как отчаянно я ждала его спасения.
Узнав об этом, мужчина заплакал. И я рыдала вместе с ним, когда рассказывала ему, как умер наш сын.
Решив после встречи с Алисой, что я отвергла его, Элиас несколько лет зализывал раны – пока не нашел женщину, которую смог полюбить. Их семейная жизнь была счастливой. Я всегда буду находить утешение в этом. Но утрата жены и дочурки опустошила его так же, как меня сломала потеря Джорджа.
Я не могу не представлять, как сложилась бы наша жизнь, не разлучи нас леди Мэддлсон своей коварной ложью. Мы могли бы создать хорошую и дружную семью. Жили бы в радости и любви. И возможно, наш Джордж был бы жив…
Рождество мы встретили вдвоем. Срубили елку, притащили ее в дом и украсили веселыми огоньками десятка свечей, заставивших искриться елочные игрушки. Мы счастливо расхохотались, когда кот попытался сдернуть на пол гирлянду со стеклянными лампочками. А потом пели Рождественские гимны: Элиас своим слабым, больше походившим на шепот голосом, и я – достаточно звучным, чтобы пропеть за двоих.
И конечно, мы обменялись подарками. Я подарила ему фотографию Джорджа, сделанную сразу после его пятилетия, – ту самую, где он глядел в камеру большими карими глазами со всей своей невинностью и любовью. Этот подарок вызвал слезы у нас обоих. Мне же досталась прелестная брошь с прядью его темных волос, уложенной крест-накрест и прикрытой хрустальной крышечкой, чтобы узор не нарушился.
Едва 1893 год сменил 1894-й, Элиас испустил последний вздох. Чахоточный хрип, отнявший у меня сына, сгубил и его отца.
Последние мгновения девяносто третьего были мучительными и для Элиса, уже кашлявшего кровью, и для меня, когда он молил Господа избавить его от страданий.
