Книга Не уходи. Останься, страница 111 – Никтория Мазуровская

— Я сейчас блевану. Это какой-то бред. Розовые сопли. Я ее любил — она не любила меня. В итоге я решил всех убить. Класс!

— Я не хотел ее убивать! Не хотел! — мужчина опять сорвался на крик, — Я готов был ее отпустить, и отпустил бы, но она решила сбежать! Сбежать к нему! Оставив Руслана, оставив тебя! Она бросила всех нас и решила сбежать!

— И ты ее убил… — у Димы внутри был холод, спасительный, потому что, если она позволит себе дать волю эмоциям, живой из этой комнаты она не выйдет.

— Я не хотел. Не хотел. Но она призналась… призналась, что ты не моя. Что тебя она заберет, а Руслан взрослый, он поймет. Я вышел из себя… не помнил, что делаю… а очнулся… твоя мать в крови… на улице ночь…. Ты у соседей, Руслан гулял с друзьями… я думал меня посадят. Но никто ничего не видел. Ее коллег убрали и без меня, еще до ее смерти.

— Но тебя не посадили. Почему? Кому-то было выгодно, чтобы ты был на свободе. Кому?

— Тебе это знать ни к чему. Их всех давно нет в живых.

— Неделю назад мне кое-что рассказал Ибрагим, что-то рассказал Дрозд. Но я не верила. Не могла представить, что мой папа, самый лучший на свете папа, мог быть на самом деле беспринципной сволочью, не пожалевшей никого, даже своего внука. Ты никогда не думал, что она соврала тебе? Ты ведь не проверял ничего, не делал тест ДНК… — Дима поняла, что тянуть дальше просто некуда. Он не подойдет ближе. Не даст ей и шанса. Поэтому она решила играть ва-банк, — Из-за тебя я превратилась в такого же монстра, как ты, у которого кроме мести нет ничего. Ты никого не пожалел. Ни Руслана, ни меня.

— Я так думаю, что твой брат жив. Ему не удалось убить меня, мне его. Так что, подозреваю он, как и я, был постоянно где-то рядом. Что касается твоего сына… тут уж, извини, но вышло как вышло. Где он и что с ним, я не знаю. Но опять же подозреваю, что ответить на этот вопрос может только твой брат. Хоть он и мой сын… но в тебе от меня гораздо больше, чем в нем.

Она ошалела от его слов. Буря внутри сорвалась с поводка, взорвалась. И плевать уже стало на всех и на все.

Он говорит ей «извини» за то, что ее сын неизвестно где и неизвестно с кем. Возможно, умер. Возможно, он болеет. И еще куча всего, что возможно с ним происходит.

Она даже имени собственного сына не знает. У нее сердце плачет от того, что не может коснуться. Не знает каково это: держать возле своей груди хрупкое тельце. Дышать им. Касаться.

А он ей говорит «извини».

Если до этого она собиралась быть откровенной и честной, то не теперь.

Остались только инстинкты. Только желание убивать и мстить.

Она не стала ничего говорить. Или угрожать. Или предупреждать.

Он всегда ее учил: сначала бей, потом говори.

Вот так она и поступит. Сначала убьет, а на том свете они, возможно, поговорят.

Резко поднялась на ноги, схватилась за спинку деревянного стула, и со всей силы швырнула его в него.

Прозвучало пару выстрелов, но она уже кувыркнулась вперед к столу. Стул помог ей получить преимущество в позиции.

Даже с больной ногой, но на приличной скорости она смогла сбить его с ног и выхватить свой пистолет.

Ситуация становилась патовой. Они оба стояли на коленях. Она ранена, но с оружием, он практически цел, но без оружия.

Глаза в глаза.

Дуло пистолета, направленное прямо отцу в голову. И никакой осечки.