Книга Служанка для генерала или Кошка по ночам, страница 21 – Стефания

Она вышла в коридор и увидела Чуна, который нёсся мимо с каким-то свёртком в руках, бледный и встревоженный, и когда она попыталась его остановить, он только бросил через плечо: «Мэйлинь! Сун Мэйлинь приехала! Живо, помоги убрать в восточной галерее!» — и скрылся за поворотом, оставив её стоять в коридоре с ножом в руке и чувствовать, как внутри всё обрывается от одного только этого имени.

Сун Мэйлинь. Невеста. Та, кто ушла. Та, кто бросила его умирать в одиночестве. Та, чьи отравленные подарки она находила в сундуке день за днём, счищая чёрную копоть и проклиная её жестокость. И теперь эта женщина вернулась, и слуги метались по дому, готовясь к её приёму, а она стояла посреди коридора и не знала, что делать — бежать, спрятаться или взять себя в руки и сделать то, что приказал Чун.

Она сунула нож за пояс передника и побежала в восточную галерею, где уже суетились другие служанки, протирая полы и разворачивая шёлковые ширмы, которые давно не вынимали из сундуков. В воздухе пахло суетой и страхом, и Екатерина чувствовала, как этот страх передаётся ей, хотя она не знала, чего именно боится — встречи с этой женщиной или того, что её присутствие разрушит ту хрупкую гармонию, что начала выстраиваться вокруг Линь Шэна за последние дни.

Она мыла полы в галерее, когда услышала топот копыт и скрип колёс на гравии за воротами, и, выглянув в окно, увидела, как во двор въезжает карета — чёрная, с бронзовыми украшениями, запряжённая парой белых лошадей, и выглядела она так, словно прибыла на праздник, а не в дом человека, которого предала. За каретой следовали слуги с сундуками и корзинами, Екатерина насчитала шесть человек прислуги и это показалось ей странным и неправильным, словно Мэйлинь приехала не с визитом, а с намерением остаться и командовать.

Из кареты первой выпрыгнула служанка — молодая, с острым лицом и быстрыми глазами, — она оглядела двор с таким видом, будто оценивала, достаточно ли чисто для её госпожи, и только потом распахнула дверцу, и на свет появилась сама Сун Мэйлинь.

Екатерина замерла у окна, прижавшись к стене, и разглядывала женщину, которая разрушила жизнь человека, которого она начала любить. Мэйлинь была красива — той холодной, безупречной красотой, которая не оставляет места для тепла, и в этом она походила на фарфоровую статуэтку: тонкие черты лица, белая кожа, тёмные волосы, уложенные в сложную причёску, украшенную шпильками с жемчугом. На ней было платье из бледно-голубого шёлка с вышивкой — тонкой, почти невесомой, как паутина, — и накидка из белого меха, которую она носила так, словно это была мантия императрицы. Она двигалась плавно, даже величественно, но в каждом её жесте чувствовалась холодная надменность, и, когда она остановилась посреди двора и окинула взглядом дом, в котором когда-то жила, на её лице не появилось ни тени сожаления или грусти — только любопытство, как у человека, который осматривает вещь, которую собирается купить или выбросить.

Чун выбежал ей навстречу, низко кланяясь, и что-то заговорил — Екатерина не слышала слов, только видел, как он суетится и указывает рукой на главный вход, но Мэйлинь даже не взглянула на него, только махнула рукой в сторону своих сундуков, и он поспешил выполнять приказ, а она направилась в дом, не дожидаясь, пока её пригласят, словно была здесь хозяйкой.