Книга Жена дракона. Ты не поверил мне дважды!, страница 87 – Кристина Юраш

Ильмаар медленно, почти ритуально, поднял перчатку к лицу.

Я перестала дышать. Время остановилось.

Он коснулся губами кружева. Очень осторожно. Почти невесомо. Так, будто боялся потревожить хрупкую память, запечатанную в нитях.

Горло сжалось тисками. Я хотела отвернуться, сбежать, исчезнуть, но не смогла пошевелить и мускулом.

В этот миг я ревновала.

К себе.

К мертвой Эрисалии, которая была для него святой, недостижимой, потерянной. К портрету, на который он смотрел с такой всепоглощающей тоской. К перчатке, которую он целовал нежнее, чем вчера смотрел на меня, живую, стоящую перед ним.

— Харджес, — негромко произнес он. Голос был хриплым, разбитым, лишенным всякой власти.

Я вздрогнула. Дверь за моей спиной открылась почти сразу. Старый дворецкий, должно быть, ждал в коридоре, не решаясь войти.

— Милорд.

Ильмаар не повернулся. Он только медленно опустил руку с перчаткой, не разжимая пальцев.

— Найдите вторую.

Пауза повисла в воздухе, тяжелая и звенящая.

— Милорд? — в голосе Харджеса прозвучало искреннее недоумение.

— Вторую перчатку, Харджес, — повторил Ильмаар, и в этой сухости была такая отчаянная, жалкая, ломающая душу надежда, что у меня перехватило дыхание. — Должна же она быть где-то.

Вторую.

— А что, если я скажу, где вторая перчатка? — усмехнулась я. — Тогда герцог мне поверит?

Мой голос прозвучал тихо, но в мертвой тишине кабинета он ударил, как выстрел.

Ильмаар замер.

Медленно, очень медленно, он повернул голову. И его темные, бездонные глаза встретились с моими.

В этот миг мне показалось, что воздух в комнате стал плотным, как стекло. Ещё одно движение, ещё одно слово — и оно треснет, осыплется острыми, невидимыми осколками нам под ноги.

Харджес застыл у двери, превратившись в безмолвную, напряжённую статую.

Я стояла посреди кабинета с тяжёлым деревянным ведром в руке, в грубом сером платье служанки, с влажной, пахнущей местной хлоркой тряпкой, перекинутой через локоть. И почему-то именно сейчас, в этой давящей тишине, я ощущала себя абсолютно обнажённой. Слишком много сказала. Слишком резко. Слишком по-эрисалийски. Я нарушила невидимую границу, переступив черту, отделяющую покорную и благодарную нищенку от хозяйки этого дома.

Ильмаар смотрел на меня долго. Его взгляд был осязаемым, тяжёлым, как физическое прикосновение. Сначала он скользнул по моему лицу, выискивая малейшую фальшь в чертах. Потом опустился на мои руки, красные от холодной воды и грубой ткани. На ведро. На штопаный подол платья. И снова вернулся к моим глазам.

— Где? — спросил он наконец.

Одно слово. Без гнева. Без насмешки. Без той ледяной, непроницаемой усталости, которой он вчера закрывался от меня, как броней.

И от этого мне стало по-настоящему страшно. Потому что сейчас он действительно слушал. Он перестал отмахиваться от моих слов.

— В шкатулке для писем, — сказала я.

Губы пересохли, потрескались. Я облизнула их, чувствуя солёный привкус страха, и заставила себя продолжить, удерживая его взгляд:

— В спальне герцогини. На самом дне.

Харджес резко втянул воздух, и этот звук прозвучал как треск сухой ветки.

Ильмаар не шелохнулся. Только пальцы, сжимавшие кружевную перчатку, стали белее, костяшки выступили под кожей, словно готовые прорвать её насквозь.

— В какой шкатулке?