Книга Жена дракона. Ты не поверил мне дважды!, страница 140 – Кристина Юраш

А сейчас сидел на ее кровати и признавался в том, что едва не сошел с ума от страха. От осознания того, что моя логика — этот щит, которым я прикрывался всю жизнь, — оказалась гнилой доской.

Ливия смотрела на меня молча. И впервые за долгое время в ее взгляде не было ни злости, ни обиды, ни той отчаянной мольбы, которую я привык игнорировать.

Только усталость.

Глубокая. Безмерная. Та самая усталость человека, который тащил на себе неподъемный груз, пока его ноги не подкосились окончательно.

— Прости, — прошептал я раньше, чем успел остановить себя.

Она вздрогнула. Резко, всем телом, словно от удара хлыстом.

Я тоже вздрогнул.

Потому что это слово прозвучало впервые. По-настоящему. Без оправданий. Без объяснений. Без попытки защититься своей властью или статусом. Просто:

— Прости.

Я видел, как дрожат ее ресницы, как она пытается переварить это признание, которое для меня самого звучало как предательство собственных принципов.

Ливия закрыла глаза. Ее веки были тонкими, почти прозрачными, сквозь них проступала сеть мелких сосудов. Она дышала часто, поверхностно, словно воздуха в спальне вдруг стало критически мало.

А потом вдруг застыла.

Ее пальцы, до этого бессильно лежавшие вдоль тела, медленно, судорожно сжались на ткани моей рубашки. Ткань натянулась, морщинки разошлись от кулачков.

— Чай…

Я нахмурился, не понимая, куда клонит эта странная, обрывочная мысль. Мой разум, все еще пытавшийся собрать рассыпающуюся картину мира воедино, цеплялся за логику, за факты, за что угодно, только не за эту пугающую пустоту в ее глазах.

— Что?

Она подняла голову. И я увидел, как из ее лица уходит кровь. Не постепенно. Мгновенно. Кожа стала серой, восковой, мертвенной. Губы побелели так сильно, что слились с кожей. В глазах расширились зрачки, поглощая радужку, превращая их в два черных провала ужаса.

— Тот чай принесла Марта…

Мир качнулся.

Мне пришлось упереться рукой о край кровати, чтобы не упасть.

Марта.

Старшая горничная. Женщина, которая служила в этом доме дольше всех. Я помнил ее с детства. Женщина, которая знала каждый угол, каждую тайну, каждую трещину в фундаменте нашей жизни. Женщина, которую я считал частью мебели. Надежной. Предсказуемой. Невидимой.

Марта, которая приносила ей чай по вечерам.

Марта, которой я доверял ключи от всего дома.

Марта, которая плакала на похоронах громче остальных.

Марта.

Доктор приехал быстрее, чем я мог себе представить.

Но для моего изодранного в клочья рассудка это всё равно было слишком поздно.

За те проклятые минуты, пока мы ждали его шагов в коридоре, я успел прожить смерть Ливии раз десять.

Мой разум, отравленный страхом, услужливо рисовал самые мрачные картины: как яд, холодный и липкий, уже расползается по ее венам; как она бледнеет, становясь прозрачной, как фарфор; как ее пальцы судорожно впиваются в простыни, а она смотрит на меня тем самым взглядом. Взглядом, в котором больше нет ни обвинений, ни мольбы, ни надежды.

Только бесконечная, всепоглощающая усталость.

Я сидел на краю ее кровати, сгорбившись, и держал ее руку так крепко, что мои собственные пальцы побелели. Я чувствовал, как под моей ладонью бьется ее пульс — частый, неровный, пугающе хрупкий. Я несколько раз заставлял себя разжать хватку, боясь сломать ее, но стоило мне ослабить пальцы, как паника снова смыкала их в железные тиски.