Книга Жена дракона. Ты не поверил мне дважды!, страница 135 – Кристина Юраш

Я быстро вышел в коридор и остановился перед тяжелой дубовой дверью гостевой спальни.

Моя ладонь легла на холодную фигурную ручку из темной латуни. И замерла.

«Я устала доказывать».

Эти слова Ливии эхом отдавались в моей голове, выбивая ритм, от которого виски начинали пульсировать тупой, назойливой болью. Я устал их слышать. Не потому, что они раздражали. А потому, что в глубине души, там, куда не проникал свет моей гордыни, я знал: слишком много совпадений. Того, чего нельзя подделать.

Каждый раз происходил один и тот же изощренный ритуал самобичевания.

Она приносила доказательство. Я находил логическое объяснение.

Она приносила новое. Я выстраивал другую, еще более сложную защиту из сомнений.

Почерк. Ювелир. Записка. Запах ягодного крема. Странные, интимные привычки. Слова, которые знали только мы. Воспоминания, которые нельзя подделать.

Все это разбивалось о мою логику, как волны о неприступный утёс. О мою осторожность, выкованную годами придворных интриг. О мою патологическую, удушающую невозможность просто поверить. Взять и поверить в чудо.

И внезапно, стоя в полумраке коридора, я понял страшную вещь.

Этот порочный круг никогда не закончится. Никогда.

Потому что дело давно уже не в доказательствах. Не в перчатках, не в шкатулках и не в почерке.

Дело во мне.

Либо я верю ей. Либо нет.

Не бывает веры наполовину, с припиской «до получения новых улик». Не бывает веры с оговорками, подстраховкой и запасным выходом. Вера — это прыжок в бездну. А я все еще стоял на краю, требуя, чтобы бездна сама протянула мне руку и доказала свою надежность.

Я медленно, с усилием, которое потребовалось бы, чтобы сдвинуть гору, нажал на ручку. Дверь бесшумно подалась.

В комнате пахло камфорой, сушеной лавандой и тем специфическим, металлическим запахом крови, который въедается в обои и ткани. Так же пахло в ее комнате, когда я вошел.

Харджес не спал. Он лежал на высоких подушках, бледный, осунувшийся, с заострившимися чертами лица, напоминающими восковую маску. Но глаза его оставались удивительно ясными.

Увидев меня, он попытался приподняться, опираясь на дрожащие руки.

— Лежите, — произнес я. Мой голос прозвучал хрипло, лишенный привычной властной стали.

Харджес слабо усмехнулся, и этот звук был похож на тихий шелест.

— Боюсь, это первый приказ за много лет, который я выполню с искренним удовольствием, господин.

Я подошел к кровати и сел в глубокое кресло у изголовья. Некоторое время мы молчали. Тишина в комнате была вязкой, нарушаемой лишь неровным, свистящим дыханием старика да тихим потрескиванием поленьев в камине, отбрасывающих на стены пляшущие, искаженные тени.

Потом он тихо произнес, глядя в потолок:

— Я вспоминал сегодняшний день. И пытался вспомнить, когда мне могли подмешать яд.

— И? — Я сжал подлокотники кресла, чувствуя, как под кожей просыпается тревожное, горячее покалывание.

— Я завтракал, — он нахмурился, собирая мысли. — Потом почти ничего. Работы было слишком много. В основном пил чай. Времени поесть не было.

Я почувствовал, как внутри что-то напряглось, сжалось в тугой, холодный узел.

— Продолжай.

— Обычно я завариваю чай сам. Тот самый, темный, с бергамотом. Который вы подарили мне на юбилей службы, — он медленно перевел взгляд на меня. — Но я уверен, что в моей комнате никого не было. Так что этот чай безопасен. Если бы это был завтрак, то мне бы стало плохо раньше… Так что ума не приложу, когда меня умудрились отравить. И главное, как?