Книга Ведьма пустоши, страница 150 – Джессика Кури

Я ведь знала: соглашаться учить его – ошибка.

Так же, как знала и то, что у меня не хватит духу это прекратить.

Мне почти слышался ехидный смех Лахлана, пляшущий в шуме ветра.

На рассвете меня разбудили волынки.

Снова.

Услышав первый пронзительный вой, я застонала и накрыла голову подушкой, проклиная Конрада Норта.

С последней встречи с Лахланом прошло две недели и ровно столько же с тех пор, как Конрад назначил мне срок: через две недели я должна покинуть Рейвенсгейт.

Завтра мой последний шанс. Послезавтра мне исполнится двадцать один год.

К завтрашнему вечеру я должна раздобыть для Лахлана ветвь Двирры, но я так ни на шаг и не продвинулась в поиске заклинания, открывающего врата. Срок сжимался на моей шее удавкой, и паника затаилась под кроватью, точно кракен – стоило ступить на пол, и он сожрал бы меня. Я понятия не имела, что делать, но знала одно: надо действовать. Немедленно. И лучше прямо сегодня. Я должна найти путь в Эльфхейм или лишиться магии навсегда.

К Лахлану я больше не ходила. Оставалось всего два перехода через гобелен, и он был слишком драгоценным даром, чтобы тратить его по пустякам. Какое счастье – не видеть этого фейри! Но то и дело на моем подоконнике появлялась клубника: напоминание, что он ждет. Как она туда попадала, ума не приложу.

Конрад ни разу не обмолвился о моем отъезде из Рейвенсгейта. Я почти готова была поверить, что он забыл о нашем уговоре. Впрочем, это уже неважно – так или иначе завтра моему пребыванию здесь придет конец. Либо я достану ветвь Двирры, либо нет. Либо я сохраню свою магию, либо лишусь ее. Что бы ни случилось, оставаться здесь дольше не имело смысла.

От отчаяния внутри все сжалось в тугой узел.

Но, Мойры, разве можно мыслить под этот проклятый грохот, от которого дрожат оконные стекла! Конрад не столько играл на волынке, сколько пытал ее смертным боем. И вот уже две недели каждое утро начиналось одинаково: он будил нас всех этим жутким гвалтом. Каждая нота – это удар по барабанным перепонкам, обостренный необузданным рвением, с которым они исполнялись.

Сильви говорила, что он играет на волынке либо если очень счастлив, либо если наоборот.

К несчастью для всех нас, настроение лэрда менялось без предупреждения: от приступов черной тоски он перескакивал к диким вспышкам энергии, и тогда они с Сильви носились по дому, горланя, топая и съезжая по перилам. В такие дни миссис Макдугал суетилась, фыркала и выговаривала Конраду, чтоб не забывал о своем возрасте. Но Сильви рядом с ним оживала по-настоящему – глаза ее теплели и лучились обожанием, смех разносился по коридорам. Нетрудно было заметить, что она боготворит его всей душой.

Но в иные минуты на него находило затмение: я заставала его у окна вцепившимся в подоконник, словно он силился проломить стекло и улететь – вольный черный ворон, похожий на тех, что вырезаны на парадных дверях. Он рвался на волю, это было яснее ясного. Сильви считала это место темницей, но Конрад-то знал, что так оно и есть.

По вечерам, когда Сильви засыпала, мы пробирались в конюшню и я учила его оберегам, защитам, ослепляющим заклятьям – всему, что могло бы помочь защитить семью. Но половину времени мы просто сидели на тюках с сеном и разговаривали. Он просил рассказать о Лондоне, и я описывала рыночную суету, колокола Вестминстерской школы, сточные канавы и детей-оборванцев из подворотен. Он слушал так, словно я рассказывала истории о богах, а не о простых бедных людях, среди которых выросла. Конрад жадно впитывал каждое слово о мире. Я даже рассказала ему о своей тете и о том, как меня наказывали в школе, хотя и смягчала детали. Не хватало еще, чтобы в конюшне повторилась та же история, что в прошлый раз, когда Конрад не совладал с наплывом силы.