Книга Прости меня, отец, страница 67 – Катерина Сент-Клер

Лука колеблется, его взгляд мечется между мной и Романом, который стоит у его машины, сжав челюсти.

— Просто иди домой, Лука, пожалуйста. Я буду в порядке, – вздыхаю я, заставляя руки разжаться. – Я не должна была втягивать тебя в это. – Я прошу прощения, и он медленно кивает со смесью боли и замешательства.

— Да, – шепчет он напряженно. – Может, они были правы насчет тебя.

Его слова, болезненные, как удар исподтишка, выбивают из меня дыхание, а он поворачивается и залезает в свой фургон. Двигатель возвращается к жизни, и он уезжает, оставив меня в облаке пыли, плотном и удушающем.

Я снова поворачиваюсь к машине Романа, злость кипит прямо под моей кожей.

Если он хочет вломиться в мою жизнь…

Хорошо.

Посмотрим, как далеко он отважится зайти в своем безумии.

Роман захлопывает дверь, выглядывает из водительского окна; обогреватель работает на полную мощность, отгоняя холод. Я смотрю, как фургон Луки исчезает в ночи, его прощальные слова все еще жгут обидой, сердце колотится в груди.

— Повеселилась? – скалится Роман.

Я фыркаю.

— Ты сраный мудак, – шепчу я. – Я не твоя собственность, Роман…

— Скажи, ты думала обо мне, пока целовала этими прелестными губами его никчемный член? – рычит Роман. Костяшки его пальцев белеют от того, как сильно он сжимает руль.

— Так вот в чем дело? – огрызаюсь я, отгораживаясь сложенными на груди руками. – Ты разозлился потому, что кто-то еще прикоснулся ко мне…

— Или, может, ты думала обо мне, когда он тебя целовал, – прерывает Роман, повернувшись ко мне. Яркий синяк вокруг глаза, сбитые костяшки, весь его вид – потрепанный и неуравновешенный. – Нет, быть того не может, – добавляет он, скользя ладонью под худи и между моих бедер. Я не могу не раздвинуть для него ноги, когда он движется к моей талии и прикосновение посылает искру по мне.

Он запускает пальцы под мой купальник, обхватывает ладонью мою киску, раздвигает складки и проводит средним пальцем по клитору. Я вздыхаю, когда он убирает руку так же быстро, как и положил.

— Ты даже не влажная, – бормочет он, его голос сочится высокомерием.

Мои мысли смешиваются, тело подрагивает, но слов я не нахожу.

Я бросаю взгляд на его руку и замечаю, что кольца нет. Мое дыхание сбивается.

Роман поднимает ладонь, изучая ее как что-то чужеродное.

— В церкви ты попросила меня сделать выбор, – тихо говорит он, хотя голос все еще напряжен. – И я сделал. Когда я с тобой, я больше не длань Господа. Хочешь узнать меня полностью, Иден? Хорошо. Но знай, что это кольцо сдерживало чудовищ, которых ты даже не можешь себе вообразить, – предупреждает он. – Помнишь те нежные прикосновения? Сдержанность стоила мне всех моих сил.

— Я никогда не просила тебя быть нежным, Роман, – шепчу я, ерзая в кресле, и мой голос дрожит. – Я никогда никого не просила относиться ко мне, как к какой-то поломанной вещи. Но после сегодняшнего я не думаю, что станет лучше. Я рассказала им, почему вернулась домой. Мне… мне просто нужно было выговориться, – я подтягиваю колени к груди, чувствуя, как все рушится вокруг меня.

Он ничего не говорит, только пристально смотрит с нечитаемым выражением.

Мне на глаза вновь попадается его фингал, все его лицо выражает усталость. Он выглядит измотанным – утомленным той битвой, которую ведет сам с собой и с миром вокруг. И вот я здесь, разрываюсь между желанием протянуть руку и коснуться его, чтобы утешить боль, которую вижу так ясно, и злостью, кипящей во мне. Злостью на него, на себя и на чертово положение, в котором мы оказались.