Книга Маленький грязный секрет, страница 48 – Юлия Резник

И он смотрел.

Грудная клетка, ломая ритм, вздымалась и опускалась, потому что Покровский с каждой секундой все сильней заводился. Да его просто сжирала похоть! Впрочем, как и меня. Что было неправильно. Так неправильно, боже… Особенно потому, что неправильными нам казались совершенно разные вещи. Ему – быть со мной, женой его погибшего сына. Мне – с тем, для кого стала маленьким и очень грязным секретом.

Собравшись с силами, заставила себе остановить это. От греха подальше. Пока не поздно… Пока еще можно хоть как-то лицо сохранить.

— Идите к себе, Иван Сергеевич. Вам от меня одно нужно. А я для этого сегодня не гожусь.

Отвернулась к стене. Истерика схлынула. Из уголка глаза сорвалась одинокая слезинка. Покровский нагнулся. Размашисто смел ее языком и под мой судорожный выдох погладил сосок большим пальцем.

— Прекрати, Маш.

— У меня месячные!

— Я знаю. Тебе вообще нельзя пока. Врач не говорил?

— Попросил две недели воздерживаться. А ты откуда знаешь?

Это было так неожиданно, что я даже немного отвлеклась от его поглаживаний. Не заметила, как он с груди переместился на живот. Потер выступающую кость бедра, а вот когда нырнул под трусики…

— Они же думали, я твой муж. Все мне рассказывали, – просипел Иван, пробираясь дальше, несмотря на мои сопротивления.

— Там…

— Прокладка, что ли? Да насрать.

Меня обожгло стыдом. Я не привыкла обсуждать подобные вопросы ни с кем. Даже с бабушкой я не говорила о месячных. Ну, то есть сказала, конечно, когда они ко мне пришли в тринадцать, потому что нужно было позаботиться о гигиене, и на том все обсуждения закончились.

Видно, от шока, в который меня вогнало его замечание, слова не находились. Самого же Ивана, и правда, как будто ничего не смущало. Он большой палец прижал к клитору и потеребил тот из стороны в сторону, дыша, как загнанный. Это было так сладко, так хорошо, что я просто захлебнулась готовыми сорваться с губ возражениями. Запрокинула голову и безвольно раскинула ноги. Плевать было, даже когда он стащил белье. В голове пустота образовалась. В пустоте его речи сладкие:

— Давай, малыш, давай… Сейчас сильно заберет… Позволь только.

Он ритмично надавливал, потирал, нырял бесстыже пальцами глубже. И покусывал меня, и соски сосал. И в губы целовал. До того умело, что я, как последняя блядь, ему в рот выстанывала на одной ноте. И забрало меня, да… Сильно, как обещал. Тягуче. В какой-то момент это стало невыносимо, я заерзала в попытке увернуться от его настырной руки.

— Ч-ч-ч. Дай еще немножко погорячить…

— Не могу!

— Перетерпи. Сейчас еще слаще будет.

Я захныкала. Вцепилась пальцами в простынь. Уставилась в его черные глаза. Покровский выглядел совершенно бешеным. Будто действительно не мог с собой справиться. Будто тяга ко мне была выше всего: стыда и данных себе обещаний. Я же понимала, что этот дурак наверняка себя убеждал, что больше со мной ни-ни.

И сорвался. Проиграл этой тяге всухую.

Моргнул. Опустил взгляд туда, где его грубо слепленные пальцы месили нежные складочки. И снова мне в глаза, ошалев, уставившись, сжав поверх трусов член. О-ох! Вот я дурочка. Совсем о его удовольствии позабыла.

— Спусти белье. Дай мне.

Он и так был очень смуглый, а там вообще... И только сочащаяся головка была чуть светлее. Покровский притянул меня за шею к себе. Не хотел, чтобы я смотрела. Или не хотел смотреть сам. Двинул пальцами по сердцевине. Я его ствол сжала. И рукой заработала, как могла. Как почти не умела...