Книга Жестокость Холодного, страница 35 – Мелоди Лейн

Аскольд стоял в дверях зимнего сада, одетый в простой черный кашемировый свитер и брюки. Он просто стоял и смотрел. Не на меня. На то, как я работаю. Я замерла, с кистью в руке. Мое сердце пропустило удар. Старый страх на мгновение вернулся.

Но он не стал подходить. Он медленно прошел к дальней стене и прислонился к ней, скрестив руки на груди. Он дал мне пространство. Он наблюдал. И я, сделав над собой усилие, продолжила работать. Я рисовала, чувствуя на себе его взгляд. Это было странно. Интимно. Словно он видел не только, как я смешиваю краски, но и то, что происходит у меня в душе. Когда я сделала паузу, чтобы оценить работу, он заговорил.

— Свет хорошо ложится, — сказал он тихо.

Я вздрогнула от неожиданности. Я не ожидала, что он разбирается в этом. — Я ждала полуденного солнца, — ответила я, не поворачиваясь. — Оно дает самые мягкие тени.

— Караваджо предпочитал резкие, контрастные тени. Драму, — продолжил он. Я обернулась и посмотрела на него.

— Я видела у вас в библиотеке его альбом.

Уголок его губ чуть дрогнул. Улыбка. Настоящая, едва заметная, но от этого еще более ценная.

— Он был гением. И бунтарем. Писал святых с лиц шлюх и бродяг. Он видел божественное в самом низком. И не боялся это показывать.

Мы говорили об искусстве. В этом холодном зимнем саду, в доме бандита, мы говорили о живописи. И я видела перед собой не монстра. Я видела умного, глубокого, образованного мужчину с безупречным вкусом и трагическим взглядом на мир.

— Эта орхидея, — я кивнула на цветок, — она тоже бунтарь. Она не захотела умирать. Он оттолкнулся от стены и медленно подошел ко мне. Он остановился за моей спиной, глядя на холст.

— Благодаря тебе, Кристи, — его голос был тихим, почти интимным. — Ты дала ей шанс. Я чувствовала его тепло за своей спиной. Я чувствовала его запах. И я не хотела, чтобы он уходил. Мое тело, предав мой разум, тянулось к нему.

Я... я просто полила ее, — прошептала я.

Ты сделала больше, — он наклонился, и его губы почти коснулись моего уха. — Ты показала мне, что здесь еще может быть жизнь.

Он не стал меня целовать. Он не стал меня обнимать. Он просто постоял так еще несколько секунд, а потом выпрямился.

Я обернулась и посмотрела на него.

— Я видела у вас в библиотеке его альбом.

Уголок его губ чуть дрогнул. Улыбка. Настоящая, едва заметная, но от этого еще более ценная.

— Он был гением. И бунтарем. Писал святых с лиц шлюх и бродяг. Он видел божественное в самом низком. И не боялся это показывать.

Мы говорили об искусстве. В этом холодном зимнем саду, в доме бандита, мы говорили о живописи. И я видела перед собой не монстра. Я видела умного, глубокого, образованного мужчину с безупречным вкусом и трагическим взглядом на мир.

— Эта орхидея, — я кивнула на цветок, — она тоже бунтарь. Она не захотела умирать. Он оттолкнулся от стены и медленно подошел ко мне. Он остановился за моей спиной, глядя на холст.

— Благодаря тебе, Кристи, — его голос был тихим, почти интимным. — Ты дала ей шанс. Я чувствовала его тепло за своей спиной. Я чувствовала его запах. И я не хотела, чтобы он уходил. Мое тело, предав мой разум, тянулось к нему.

Я... я просто полила ее, — прошептала я.

Ты сделала больше, — он наклонился, и его губы почти коснулись моего уха. — Ты показала мне, что здесь еще может быть жизнь.