Книга Трое. Любовь по понятиям, страница 38 – Ирина Серебрянская

Ложись спать, — сказал Борис, закончив. — Завтра тяжёлый день. Я не усну.

Тогда просто лежи. Рядом с Андреем. Я приду поздно.

Он ушёл, хлопнув дверью. Марта стояла посреди коридора, глядя на закрытую дверь, и чувствовала, как мир снова начинает шататься. — Идём, — Андрей взял её за руку. — Я побуду с тобой.

Они легли на её кровать — просто легли, обнявшись, как два напуганных ребёнка. Андрей гладил её по голове, шептал что-то успокаивающее, но Марта не слышала слов — только интонации. Он вернется? — спросила она в темноту.

Всегда возвращался, — ответил Андрей. — И сейчас вернётся.

А если нет?

Не думай об этом.

Как не думать?

Просто верь. Это единственное, что остаётся.

Марта закрыла глаза и попыталась поверить. В то, что Борис вернётся. В то, что завтрашняя ночь будет последней. В то, что у них впереди — долгая, счастливая жизнь.

За окном всё так же падал снег. Москва засыпала, не зная, что где-то в эту ночь решаются судьбы.

Утром Марта проснулась одна. Андрея рядом не было.

Она вскочила, выбежала в коридор — и замерла.

На кухне сидели Борис и Андрей. Живые, целые, усталые. Перед ними стояли чашки с остывшим чаем и пепельница, полная окурков. Ты вернулся, — выдохнула Марта.

Вернулся, — кивнул Борис. — А ты что думала?

Я думала... я не знаю, что я думала.

Она подбежала к нему, обняла, прижалась изо всех сил. Борис замер на мгновение, потом обнял в ответ — осторожно, бережно.

Живой, — шептала Марта. — Живой.

Живой, — подтвердил он. — И Колян больше не придёт.

Ты... убил его?

Пришлось.

Марта отстранилась, посмотрела в его глаза. В них не было раскаяния. Не было гордости. Была только усталость и — странно — покой.

— Ты не жалеешь? — спросила она.

— Нет, — твёрдо ответил Борис. — Он хотел убить нас. И тебя. Я сделал то, что должен.

Марта молчала долго. Потом кивнула.

Я понимаю.

Правда?

Правда. Ты защищал нас. Нашу семью. Это не убийство. Это защита. Борис смотрел на неё долгим, недоверчивым взглядом. Потом притянул к себе, уткнулся лицом в её волосы.

— Спасибо, — прошептал он. — За то, что понимаешь.

Андрей подошёл, обнял их обоих сразу.

— Всё кончилось, — сказал он. — Теперь можно жить.

И они стояли втроём на маленькой кухне, обнявшись, и за окном падал снег, и Москва просыпалась, и начинался новый день.

Самый обычный день их новой, общей жизни.

Москва, декабрь 1994

Месяц пролетел как один день.

Точнее — как тридцать дней, каждый из которых был наполнен чем-то новым, важным, живым. Марта просыпалась по утрам и первым делом прислушивалась к дыханию дома — к тому, как Борис ворочается в своей комнате (он так и не привык спать с ними каждую ночь, говорил: «Я старый, мне одному надо»), как Андрей уже возится на кухне, готовя кофе, как за окном шумит просыпающийся город.

И улыбалась.

Жизнь вошла в колею — удивительную, непривычную, но от этого не менее желанную.

Борис уезжал по делам, возвращался, иногда злой, иногда усталый, но всегда — с облегчением, перешагивая порог. Здесь, в этой квартире, он снимал с себя маску Котла и становился просто Борисом — тем, кто мог сидеть на кухне в растянутой майке, пить чай и смотреть, как Марта возится с тестом. Андрей рисовал. Много, одержимо, как будто навёрстывал годы, когда рисовать было некогда. В комнате, которую они оборудовали под мастерскую, уже не осталось свободного места — везде стояли холсты, этюдники, папки с набросками. И почти на всех — Марта. Спящая, смеющаяся, задумчивая, голая, одетая, с распущенными волосами и с косой.