Книга Медкомиссия. Строгий врач, страница 60 – Лучия Мун

Чтобы он принудил меня, заставил, наказал…

И словно нарочно он говорит:

— Иди сюда. Садись на кушетку.

Я должна выполнить его волю, пойти сама, но…

Импульс в башке — я резко открываю дверь, он с грохотом бьется об стенку.

— Аня! — его голос гремит как гром, но я уже мчусь по коридору.

Ноги подкашиваются, в висках стучит, а место укола горит, будто он оставил в моей вене не лекарство, а расплавленную металлическую жидкость.

Влетаю в палату, захлопываю дверь и падаю на кровать, дрожа.

Он придет… Сейчас придет, откроет дверь и… черт, у меня даже нет щеколды, чтобы запереться. Хотя кто мне позволит запираться, ведь это больница, а не отель.

Минуты тянутся в ледяной тишине. Ни шагов за дверью, ни стука, ни этого низкого голоса, что звучал как обещание наказания. Только мое предательское дыхание и пульсация между ног.

Я закрываю глаза — и снова чувствую его пальцы на своей коже. Холод иглы. Горячую волну, что разлилась по телу. Стыдное возбуждение, что сжало живот в тугой узел.

Боже, я хочу повторить.

Рука сама тянется к внутренней части локтя, к еле заметному следу от укола. Я нажимаю — боль вспыхивает, и по телу бегут мурашки.

Он знал.

Знал, что боль и страх только разожгут во мне это чувство, этот драйв, этот сумасшедший ритм, с которым сейчас стучит мое сердце.

Сжимаю бедра, кусаю губу, но картины не уходят: его темные глаза, твердые руки, обещание в голосе…

Мои мысли прерывает стук в дверь.

Пугаюсь, но вместе с тем внутри разливается приятная нега — он пришел ко мне чтобы… лечить.

Учить.

Любить…

В бредовой башке все это перемешивается, я приподнимаю голову, смотрю в проем…

И все настроение — камнем вниз.

Женщина средних лет в коричневой форме:

— Вот ваш ужин, Анна.

Заносит поднос и оставляет меня одну.

* * *

На сегодня никакого конвоя. Принесли еду, оставили и ушли. Ни медсестры, ни врача — так и хочется сказать, что все хорошо и спокойно.

Главное не сглазить. Не спугнуть.

* * *

Поднос с ужином дымится ароматным теплом, будто принес кусочек уюта в эту стерильную палату.

Пышная картофельная запеканка — золотистая корочка слегка потрескивает, обнажая слои нежного сливочного пюре, перемежающегося с обжаренными до карамелизации луковыми колечками. На срезе виднеются розовые прожилки тонко нарезанной ветчины, тающие в горячей массе.

Рядом хрустящий огурец, нарезанный толстыми ломтями, посыпанный крупной солью, от которой на языке сразу выступают слюнки. И ломтик черного хлеба — плотный, с тмином, еще пахнущий ржаной закваской.

В прозрачном стакане кисло-сладкий морс — облепиховый, с медовым оттенком, в котором плавают размокшие ягодки.

Просто, по-домашнему.

Но почему-то именно сейчас, когда пальцы дрожат, а на локте горит след от укола, этот скромный ужин кажется последней ниточкой к обычному миру.

Я медленно вдавливаю вилку в запеканку, наблюдая, как струйка растопленного сыра тянется вслед за прибором...

И вспоминаю, как ровно так же — медленно, намеренно — он вводил иглу.

* * *

Тихий стук в дверь.

Я даже не успеваю оторваться от окна, за которым уже сгущаются сумерки, как дверь палаты бесшумно приоткрывается.

Женщина в коричневой форме, та же что приносила ужин. Руки в перчатках, волосы туго убраны под шапочку.

Ни слова не говорит.