Онлайн книга «Ключ с правом передачи, или Смертельное наследство»
|
Он подхватил чемоданчик и, раскланявшись, стремительно выбежал в коридор. Серафима удовлетворенно потерла руки. — Ну все, официальная часть дела позади, теперь осталось самое главное. — Она поправила подушки и, усевшись поудобнее, таинственно произнесла: — А знаешь ли ты, милая, что разговоры про скелет в шкафу — вовсе не бредни выжившей из ума старухи? Тайна семейства Кондаревых действительно существует. — Тетя Сима, перестаньте! — тут же вскинулась я. — Никто и не считает вас выжившей из ума старухой. Вы еще молодым фору дадите. — Да ладно тебе, деточка, оправдываться, — с улыбкой отмахнулась Серафима, — на твоем месте я подумала бы именно так. А теперь садись поближе и слушай… и Серафима Сергеевна окунулась в воспоминания многолетней давности… — В июне 1941 мне исполнилось шесть, поэтому войну и эвакуацию я запомнила плохо. Однако некоторые события ярко врезались в детскую память. Вот мы с тетей Аней, маминой младшей сестрой, идем по шумной, оживленной улице. Она катит коляску с Сашенькой, а я плетусь рядом. Жара, нестерпимо печет солнце, и хочется пить. — Погоди, Симушка, — ласково приговаривает Анна, беря меня за руку, — сейчас придем домой и я дам тебе целую кружку компота. В Ташкенте я мало помню маму. Молодая, красивая, бойкая, она целыми днями пропадала на каких-то общественных работах, нами с сестрой занималась Аннушка. Жили мы на улице Карла Маркса, в трехэтажном деревянном доме, куда поселили эвакуированные семьи руководящих работников Народного комиссариата путей сообщения. Небольшая скромная комната с тремя железными кроватями, старинное потрескавшееся зеркало на стене, глиняные кувшины и не покрытый скатертью деревянный стол, на котором стоит большая стеклянная ваза с ярко-желтым урюком. Вот, пожалуй, и все, что я помню из ташкентской жизни. Хотя нет, еще жара, липкая, изнуряющая жара. Чтобы как-то заснуть, Аннушка мочила простыни и развешивала их по комнате. Маленькая Саша часто плакала по ночам, и тогда Анна брала ее на руки и пела колыбельные, именно под эти колыбельные прошло мое военное детство. Шел декабрь 1944 года. Настроение вокруг было приподнятое, все только и говорили о скором конце войны, большинство наших соседей уже вернулись в Москву. Я ждала, что со дня на день мы тоже начнем собираться домой. Но вдруг случилось страшное: Аннушка заболела тифом. Бросив нас с сестрой на соседку, мама дневала и ночевала в больнице, но все оказалось напрасно… В Москву мы уехали втроем. А дома нас ждала новая беда, бабушка Пелагея лежала в больнице и была очень плоха. Врачи разводили руками, удивляясь, как могла обыкновенная простуда сломить пережившую бомбежки, голод и холод стойкую женщину. Однако бабушка таяла на глазах, кашель с каждым днем усиливался, начался бронхит, и вскоре врачи диагностировали двустороннее воспаление легких. Отягощающими факторами были преклонный возраст Пелагеи Филипповны и сильнейшее истощение организма. Лечащий врач посоветовал близким готовиться к самому худшему. Сашенька тогда была совсем маленькой, а меня мама часто брала с собой в больницу. Она подолгу сидела возле кровати Пелагеи Филипповны и держала ее за руку. Помню, бабушка почти все время спала, а в редкие минуты бодрствования они о чем-то тихо переговаривались с мамой. В их разговоре часто звучало имя Аннушки… Думаю, Елена пожалела чувства умирающей матери и не стала рассказывать ей правду. Пелагея Филипповна Кондарева не дожила до победы ровно месяц, она умерла в апреле 1945-го, так и не узнав о кончине своей любимицы… |