Книга Убийственно розовый сад, страница 36 – Диана Пенроуз

Агаты поблизости не было. Хозяина чайной тоже. Пенелопа в ужасе ринулась в сторону теплицы, как вдруг среди почерневших растений, кустарников и осколков показались три фигуры. Две из них – Агата и бармен – с трудом несли между собой третьего, безвольно повисшего на их плечах. Лица всех троих были обмотаны темной тканью. Той самой, поняла Пенелопа, что торчала из карманов бармена, когда он вернулся с ведрами. Они смочили ткань, обмотали ею носы и рты и оба зашли в пожар… Агата выглядела сильно потрепанной, шла сгорбившись не только от веса тела, но, казалось, от собственной усталости.

Пенелопа подбежала к ним, молча отодвинула Агату и заняла ее место. Вместе с барменом они потащили бесчувственного мужчину к газону, подальше от огня и дыма. Агата плелась за ними, одной рукой хватаясь за левый бок. Все четверо рухнули на землю; Агата сорвала с лица уже высохшую тряпицу и зашлась страшным, раздирающим кашлем. Бармен чувствовал себя явно лучше, он перевернул спасенного ими мужчину на спину и в растерянности замер, не зная, что делать дальше. Его глаза были полны тем же ужасом, что чувствовала Пенелопа несколько лет назад, в душной гостиной, когда тело ее отца внезапно стало безжизненным и тяжелым.

— Уйди, дай мне! – воскликнула она, отстраняя бармена. Она опустилась на колени рядом с мужчиной, и мир сузился до этого участка выжженной травы.

— Сэр! Сэр, вы меня слышите? – ее голос прозвучал громко и неестественно ровно, пока она хлопала его по щеке. Ответа не было, лишь мертвенная податливость мышц, так знакомая и оттого еще более пугающая. Она резко запрокинула его голову, прильнула щекой к его рту, вся превратившись в слух. Ни звука, ни дыхания. Грудь не поднималась. Такая же тишина была тогда, и она не смогла ее победить.

Острый и парализующий ужас сковал ее на мгновение, но руки, помнившие больше, чем сознание, действовали сами. Они сцепились в замок, нашли точку посередине грудной клетки и начали с силой давить, ритмично, безжалостно, отсчитывая про себя. Раз-два-три… Глухой, влажный хруст под ее ладонями отозвался в ее собственных костях. Но она не останавливалась.

Сквозь сжатые зубы вырывались хриплые, отчаянные слова, шепот, больше похожий на заклинание. Она приказывала ему дышать, требовала, умоляла, вкладывая в каждый толчок всю ярость и вину, копившиеся годами. Она качала кровь по его телу, пытаясь оживить и его, и ту часть себя, что осталась в прошлом с человеком, которого не смогла спасти.

А звук сирен приближался, нарастая до оглушительного, обещающего спасение рева, которое, как она уже знала, иногда приходит слишком поздно.

Действия Пенелопы дали свой результат. Под ее ладонями, все еще лежащими на груди мужчины, послышался слабый хриплый вздох. Потом еще один. Его грудная клетка, до этого неподвижная, сама по себе затрепетала и начала едва заметно подниматься и опускаться. Пенелопа замерла, наблюдая за этим чудом, и только сейчас почувствовала, как дрожат ее собственные руки, как ноют мышцы плеч и спины. Она чуть отстранилась, позволяя ему дышать самостоятельно, и впервые внимательно разглядела его лицо.

Оно было покрыто слоем сажи и гари, сливавшимися в сплошную черноту на лбу, веках и щеках. Но нижняя часть, от носа и ниже, где прежде была защитная тряпичная повязка, оставалась относительно светлой, бледной. Этот контраст придавал его голове сюрреалистичный вид, будто это был сосуд, не до конца заполненный черными чернилами, и чернила эти застыли сверху, не дойдя до дна.