Книга Вехоть, страница 24 – Хьюго Борх

Вот ей пишут:

«…Нина, не переживай, лето было засушливым, ты же знаешь, на Купалу с каких времен проводят обряд утопления покойников – выдергивают кресты, и носят вёдрами воду на могилы, чтобы обильно поливать их. Покойник всегда к дождю. А если залить яму водой, покойник, глядишь, поспособствует осадкам. Вот они и у Толика яму сделали. Ты же знаешь, никакой другой причины там нет».

Ну вот же, ее утешают снова:

«…Нина, ты пишешь, что это наказание, что есть кара, которая тянется, начиная со времен, когда сгорели дома стариков в Горелове, зачем ты на себя все это берешь? Какие жертвы ты готова еще понести?

Слова трудно разобрать, почерк корявый, но вот еще она жалуется, что на хуторе ее подозревают в измене Геннадию.

«…Нина, собака лает, ветер носит, не слушай дурные языки, не позволяй ему прикасаться к тебе».

Письмо, где речь идет о Толике. Еще до трагедии.

«…Нина, что он себе вбил в голову? Смотри, чтобы он сдуру не сделал чего-нибудь с Толиком, а он может, посмотри, как к ребенку относится, а сам детей иметь не способен».

Значит, муж ее обо всем догадался. И вера у них разная и ребенок не любимый, нагулянный, но жену не выгнал. Выжидал, когда нанести удар, когда отомстить. И дождался, – в языческий праздник, с которым его жена, как все женщины связывала надежды завести ребенка. Он убивает единственного ребенка в их семье. Без сомнения, он видел, что Толик все-таки сильно похож на мальчика соседа. Моя догадка верна: мой дед – его отец, а мой отец – его брат.

Раскрывается эта жуткая семейная тайна – Толик тонет 24 июня не случайно. Ему помогли. И сделал это Геннадий. Уж не знаю как. Кроме ненависти к мальчику, он совершил акт если можно так выразиться, возмездия, и принес ребенка в жертву.

Ногой я выбила дверцу и вылетела из чердака наружу, – ведьма на метле, не иначе. Полет в одну секунду, но какой продолжительный, с каким вздохом… Я так радовалась освобождению. Правда, оно оказалось мнимым. Сугроб меня принял своей мягкой сущностью, как одеяло. Но кто-то там уже поджидал свою жертву, и этой жертвой оказалась я.

Тяжелая сетка с островато-кислым запахом навоза прижала меня к снегу, заставила наклонить голову и раздвинуть руки. Когда ногой не пошевелить и сеткой сковано тело, каждое движение лишь осложняет задачу освобождения от пут.

…Я пробудилась от шороха снега, мерного движения саней, голых веток деревьев над головой, и крика возницы на лошадь, что тащила эту тяжелую поклажу по снегу. В нос ударил резкий запах овчины, еще повеяло мокрой соломой.

Я была, как младенец, закутана в огромный меховой тулуп, который сверху затянули бечевкой, руки прижаты к бедрам, шевелить можно было только головой…

Но слипались глаза.

Следующее пробуждение состоялось на черном выжженном кругу посреди леса, под деревянными столбами идолов высотой в два человеческих роста. Между столбами я лежала на каком-то возвышении, голова повернута к кругу, но лежала на животе, со связанными руками за спиной, голову чуть удавалось задирать вверх, чтобы разглядеть капище.

«Меня казнят», – обожгла сразу мысль и тошнота подступила к горлу.

Жуткая картина капища открывалась вокруг.

В центре поляны зияла огромная яма для костра, вокруг чернели скелеты людей и животных, один из людских скелетов был положен на спине с поджатыми к груди ногами. Кисти рук его уложили рядом с черепом в сторонке, на тыльной стороне он был пробит острым орудием. Рядом со скелетом лежал топор, оковка деревянной лопаты, замки, ключи, ножи, подковы и обломки посуды – все для жертвоприношений.