Книга Вехоть, страница 23 – Хьюго Борх

Язычники всегда ставили идолов и пытались вызвать людей с того света. Сухотравье на иконах и портрете человека я видела впервые. Я сначала подумала, что Нина так выразила свою боль. Но может еще и закрыла им глаза, чтобы они не увидели возвращение ее сына.

У нее на шее явно оберег. Только разглядеть, какой там символ не реально.

А как причастен отец? Отец Толика. Да вот и ответ. А отец ли он ему? Если Толик так похож на мою маму, возможно, отцом Толика является мой дед. У мамы и Толика был один отец. Толик с моей мамой – брат и сестра по отцу. Нина прекрасно знала, от кого родила сына. Геннадий страдал и сына не признавал.

Так был его грех в смерти Толика или нет? Тайна, скорее всего, ушла вместе с Геннадием в могилу.

Бедная Нина, она еще больше поверила в язычество. Ей были известны представления древних славян о триединстве миров – Яви (мира живых), Нави (мира мёртвых) и Прави (мира светлых богов), а значит, она думала о возможности жизни после смерти.

Она стала приносить жертвы, чтобы вернуть своего мальчика. Вот до чего может дойти мать ради ребенка. Она не верила в реальность.

Раз ребенка забрали в языческий праздник, значит, в языческий праздник он должен вернуться. А праздник – это жертва. Ей нужны были жертвенные обряды. Не добившись ничего, она решилась на ритуальное самоубийство, в лесу, на капище.

Здесь пахнет кровью. Мне душно. Надо убираться отсюда.

Я бросилась к двери. А дверь ни с места. Напрасно я ее толкала. Дверь тихо и надежно подперли чем-то снаружи. Скрытный обитатель хутора так незатейливо вмешался в ход моего расследования, он все же умудрился запереть меня – молодец. Теперь ночью приведет ораву своих мертвяков? Не дождется, диверсант хренов. Вот и сон в руку, где дед карабкался ко мне, а я не могла пошевелиться. Со стола смахнула всю посуду, придвинула его к углу, под дверцу в потолке, на стол поставила лавку, ту, что была покороче из всех, но тоже тяжеленную, и полезла на чердак.

Помещение походило на сарай, где что-то искали: все перерыто вверх дном и перемешано с соломой. Даже прялка, матрасы, старые штаны и пальто. В щели, куда заметало снег, я попыталась заметить кого-нибудь вблизи дома, но нигде ни шороха, ни души. Может дверь в сенцы заклинило, и никто ее не запирал?

Решила немного пошарить на чердаке. По стенам веники из трав, – увлечение Нины. Банки и склянки в огромном количестве. Наткнулась на игрушки мальчика. Все они были как-то связаны с водой. Алюминиевый катер, деревянный катер, пластмассовые яблоки, резиновые утята и гусята. Высыпала чемодан с мелкими безделушками, пластинками, тетрадками, альбомами, открытками, фотографиями и письмами. Черно-белые портреты стариков, где черным по белому значилось, что родились они в селе Горелово, бежали оттуда от пожаров на хутор Водяное, переселенцы, стало быть.

Заклинания от пожаров и разных напастей, заговоры на тетрадных листах в клеточку. Некоторые разорванные и при этом аккуратно склеенные. Геннадий, видно, бушевал, но Нина знала свое дело, успокоила христианина. Православной церкви то в этих краях днем с огнем поискать.

Но вот в письмах любили же бабы жаловаться, тем более шли разговоры о какой-то сестре. Да вот и письма Нине от других женщин. Тревожные, хотя душу то она не раскрывала. Видно, не легко жилось ей с иноверцем Геннадием. Прятала письма на чердаке, под открытками, к которым он вряд ли имел интерес.