Книга Из ада с любовью, страница 76 – Эрих Келлер

Луна – не полная еще, но близкая к тому – освещала «тайный притон» мертвенным бледным светом, и по спине от увиденного пробежал холодок. Наверное, не надо было с таким упорством искать встречи с ликантропами – и без ликантропии моро-волки безобидными не показались…

Тони уже хотел отступить обратно в темноту узкой улочки, но позади него незаметно и бесшумно появились пятеро мужчин – ни дать ни взять матерый с подросшими сыновьями… Впрочем, один из сыновей при ближайшем рассмотрении оказался дочерью.

— Ты чего здесь вынюхиваешь? – вполголоса спросил матерый. И с издевкой добавил: – Сэр…

Неожиданно вспомнилось детство – именно детство, то время, когда он был щенком и в полной мере себя им ощущал. Четырнадцатилетние бродяги тогда казались матерыми урками… Тони еще не умел воровать, только попрошайничал, и с трудом находил ночлег – а ночи становились морозными… Однажды утром он проснулся и увидел иней на ресницах своего товарища по несчастью, но не догадался сразу, что это значит, долго толкал окоченевшее тело – и с тех пор боялся заснуть и не проснуться. Впрочем, он оценил все преимущества смерти во сне, потому что насмотрелся вскоре на отмороженные руки и ноги. И никак не мог решить, что лучше – оказаться в больнице, где тебе отпилят гниющие конечности, или подождать смерти, которая положит конец мучениям.

В тот день ему повезло отыскать на свалке побитую молью, но вполне еще добротную шерстяную шаль – черную с ярко-красными маками. И надо было повязать ее под куцее приютское пальтишко, но Тони до этого не додумался.

Он направлялся уже к месту ночлега, где провел последние три ночи, – возле парового котла, который приводил в движение лифт доходного дома. Вот в подворотне его и остановили пятеро урок (как ему тогда казалось).

— Ну что, сявка? – тихо спросил тогда самый матерый из них. – Не слишком ли велика тебе эта теплая тряпочка?

Признаться, Тони перетрусил до слабости в коленках. В приюте старшие обычно не церемонились с младшими… Но там у младших отобрать было нечего, а потому нечего было и защищать. Теплой огромной шали было жалко очень, а потому перво-наперво Тони попытался бежать – ему тут же подставили «ножку», и он растянулся на обледеневшей мостовой. После этого надеяться было не на что, но он успел повернуться лицом к нападавшим и решил биться за свою собственность до смерти. И бился – лягался, кусался и царапался. Самый матерый так и не двинулся с места, но и четверых его помощников хватило, чтобы скрутить десятилетнего мальчишку и как следует ему наподдать. Шаль была намотана вокруг пальто и завязана крепким узлом, который в драке затянулся еще крепче, а потому один из урок достал нож – Тони про узел не догадался, уверенный, что его сейчас зарежут, рванулся изо всех сил, освободил руки и схватился за лезвие, отталкивая нож от себя. Кровь хлынула как-то неожиданно быстро и сильно, брызнула на лед и на ноги уркам – на морозе она показалась обжигающе горячей… Они испугались, отступили, нож остался у Тони в руках, а самый матерый пробормотал вдруг:

— Вы чё? Вы какого рожна сявку порезали?

А потом, будто очнувшись, рявкнул:

— Валим отсюда!

Они не увидели в темноте, что Тони всего лишь поранил руки…

Никто не наказал бы их за убийство, на улицах тогда царило полное беззаконие. Они испугались не наказания – содеянного. Крови испугались.