Книга Искатель, страница 40 – Джеймс Смайт

Я выхожу из файла, еще раз взглянув на портрет Елены, а обернувшись, вижу себя, уставившегося на меня из моей койки – открытыми, зрячими глазами. Я не включал света в каюте – здесь темно, и еще темнее из-за тонированного стекла, но его – мои – глаза следят за мной, провожая по комнате: жуткое старое полотно на закопченной до черноты стене старого особняка. Не знаю, проснулся ли он: я не помню такого, не помню, как застал второго себя, крадущегося по коридорам, пока все мы спим. Я продвигаюсь к двери, выхожу, тихо отступаю к складу, ожидая шипения его открывающейся дверцы, но все тихо. Я закрепляю за собой стену, протискиваюсь снова в подкладку и глотаю антибиотики, болеутоляющие, воду.

Остаток ночи мне не уснуть, от таблеток я только отупел. Я обдумываю, почему здесь оказался и что происходит. Чем это кончится, мне известно, и я знаю, что кончиться может только моей смертью – и того я, что в каюте, и того, что здесь. Я представлю, как, запертый здесь, в подкладке, борюсь за дыхание, колочусь в стены, а воздух – кислород, единственное, в чем я действительно нуждаюсь, – замещается пустотой, его отбирают без возврата, и я здесь задыхаюсь. Я бьюсь в стены, а единственный, кто мог бы меня услышать, – я, уже умерший там, за стеной.

Когда все просыпаются, тот я ничего не рассказывает об увиденном – если что-то и видел. Уверен, что нет: в остальном все точно как прежде. Корабль движется тихо, тянется долгий день проверок и записей. Все должно быть подробно описано – все до малейшего изменения, каждый замер. Корабль облеплен кинокамерами и фотоаппаратами, каждую веху пути следует запечатлеть для будущего. Этот, четвертый, день как раз для этого, для записей. Я прячусь, не сплю, а потом, когда все укладываются в койки, тоже ложусь. Таков распорядок. Я слушаю их разговоры и еще помню их, их повороты и течение. Все так естественно.

Каждый шорох вырывает меня из сна. Сплю гораздо меньше, чем нужно бы. Просыпаясь, я каждый раз спрашиваю себя, как мне завтра функционировать, и эти мысли не дают мне уснуть. Я сплю не более часа за раз и переживаю, что все это бессмысленно.

Экипаж собирается за столом на очередной прямой эфир для передачи домой, для воодушевления оставшихся. Я из-за решетки слежу, как они подтягиваются к столу – неестественно тесно, вплотную друг к другу. Устанавливается связь, и команда улыбается, бодро здоровается. На экране улыбающиеся лица Центра: сперва двигаются только губы, потом каюту заполняют голоса из маленького компьютерного динамика.

«Привет команде „Исигуро“. Привет от Центра управления».

«И вам привет», – говорит Квинн, а остальные подхватывают.

«Как там дела?» – спрашивают они – чистая, абсолютная формальность, ведь мы отсылаем по три доклада в день, когда ничего не происходит, и ежечасные, когда проявляются отклонения – когда, к примеру, умирает Арлен, – но это все для прессы. Людям нравится воображать наше одиночество – это составляющая великого обмана. Издавна астронавтов создавала фантастика, книги, телевидение, фильмы – а уже потом они становились реальностью, но первый образ человека, вырвавшегося из земных пределов и устремившегося к звездам, создали эти обманки, и те образы остались в памяти. Астронавт одинок. Он плывет в пространстве, он ищет. Он совершает открытия. А когда все это переменилось – после индийской трагедии, после отмены финансирования государственных космических программ и сокращения НАСА, – это пропало. Наша цель – все вернуть. Оставшиеся дома будут читать мои дневники – передачу в один конец. Мы, как в телевизионном реалити-шоу, не ведаем, что там происходит в телестудии, и притом каждые несколько дней выходим на связь, наши лица сияют улыбками, показывая им, что мы в порядке, счастливы, делаем свое дело, ведем разведку.