Книга Искатель, страница 35 – Джеймс Смайт

«Плаща и кинжала» там было больше, чем обычно бывает с космосом, где за много лет тонко намекают на будущее торжество. Здесь сначала все спланировали и устроили, а уж потом показали по телевизору, всем и каждому. УПИ утилизировало сорок восемь мелких компаний со всего света, то есть вся эта история стала интернациональной, без границ. Это было серьезно. Нам предстояли и научные опыты: исследовать нащупанную телескопами аномалию, что-то, чего не прощупаешь с Земли. Помню, как о ней объявили. Нам предстояло просто снять показания и их передать – ничего такого, что требовало бы настоящей работы, но все это можно было проделать только на месте. Зонды не справлялись, это надо было выполнить вручную, и здесь в дело вступал Гай. Для него эти исследования были и работой, и жизнью. УПИ внушало нам, что у них в запасе один выстрел: если сразу не убедить в важности космических полетов – что они вдохновят все человечество, весь мир, объединят, сведут воедино, – правительства, скорее всего, откажут в финансировании. Вот они чего добивались – возобновления настоящей космической программы. Вернуть славу белых времен. Полет продали, заложили, разделили между корпорациями-партнерами, и каждая минута его попадала в эфир. Выпускались трейлеры с анонсами первой части – миру сообщали о строительстве корабля, о технологиях, о команде.

Когда до разных новостных агентств дошло, что в экипаж хотят включить репортера, за этот шанс ухватились все. Для начала проходили собеседования – печатные и видео на равных, чтоб по справедливости, – а потом нас отсеяли. Когда я рассказал всем, что попал в шорт-лист – напрочь нарушая договор, но ведь то были ближайшие друзья, родные, – в честь меня устроили праздник, и мне весь вечер рассказывали, как мной гордятся, что мне предстоит совершить что-то немыслимое. Я твердил Елене, как это изумительно, как я счастлив.

«Рада за тебя», – только и сказала она.

Утром я слышу сквозь стены голоса просыпающейся команды – они переговариваются, берутся за дела. На секунду, притворившись перед собой, будто забыл, я слушаю их, как старинный радиоспектакль. Актер, исполняющий мою роль, так хорош – как настоящий. Если не знаешь, ни за что не догадаешься.

У них это третий день. На третий день мы записали еще несколько интервью, отослали домой еще несколько репортажей и усердно делали вид, будто не раздражаем друг друга. Совсем одни, еще не оправившись после смерти Арлена, мы то и дело стукались лбами. Все проснулись не в настроении. Я слышу, как огрызаюсь на Ванду, сказавшую, что не хочет нового интервью: напоминаю ей, что это прописано в обязанностях по договору, что она на это согласилась, – и слушаю, как она коротко и сухо выкладывает мне факты. Я забыл, что она так говорила потому, что терпеть не могла, когда ей что-то навязывают, а не потому, что была такой. В смысле, тут есть связь, но она была холодней перед камерой, когда объектив смотрел ей в лицо. Я прошу ее чем-то заняться, чтобы на видео выглядеть занятой, чтобы люди дома увидели, как это смотрится. Она берет салфетку, плывет к столу и начинает его отскребать.

«Все это ненастоящее», – говорит она. Она на грани слез, вот-вот расплачется. Пока я ее расспрашиваю, цепляется за стол, и мне слышно, как срывается у нее голос. Тот я, что с ней говорит, фыркает. Мы с ней не в ладу. По-моему, Ванде никто из нас не нравился. После ее смерти так просто было все это переписать. В моей реальности она была неприятной особой. Почему мы прозвали ее Юнгой? Потому что она нас чуточку злила, потому что мы были старше, лучше подготовлены, более уважаемы, более признанны. Потому людям и дают клички.