Книга Искатель, страница 21 – Джеймс Смайт

Голос Елены – тихий, настойчивый. Она просит меня проснуться, и я просыпаюсь. Льну к ней, говорю, что я это уже слышал. Она смеется.

«Кормак, – говорит она. – Спасайся. Проснись».

Я открываю глаза и секунду вижу ту же черноту, такую темную, что думать не получается, и чувствую ее в глазах, во всем теле, а потом слышу рев корабельных двигателей, но за ними тот же звук вроде эха, как будто микрофон искажает твой голос до тембра какого-то экранного злодея. Потом звук обрывается, зато такой холод, что я почти ничего не вижу, и тут до меня доходит: температура, звук. Корабль развалился – или я думал, что развалился. Я пытаюсь встать на ноги и тут же понимаю, что я вовсе не на полу, силы тяжести по-прежнему нет. Таковы правила космического полета. Я почти ничего не вижу, потому что от холода глазам больно, и ничего не слышу, даже себя, когда пытаюсь кричать, за шумом двигателей – должно быть, это все еще двигатели, хотя им положено исчезнуть, развалиться, их должна была засосать пустота, а они воют, уничтожая воздух, наполняя его собой, и только собой, как шумом помех. Я шарю вокруг себя, ощупываю все, на что натыкаюсь, пытаюсь разобраться, где я есть. Леденящий холод, воздух, который я глотаю, обжигает легкие. Я вернулся в «Исигуро» или не покидал его. Так или иначе, это мой корабль. Я нащупываю круглую дверь-ширму одной из коек, нашариваю ручку и дергаю. Они все мертвые, а я нет, но буду, если не попаду внутрь. Мне вдруг, вот сейчас, захотелось спастись. Я гадаю, сколько из пережитого – видений, полета в темноте, взрыва корабля, – что из этого действительно произошло. Правда ли я пытался покончить с собой? Или мне все это померещилось? Дверь, открываясь, шипит, и я вдруг отчетливо вижу его лицо – Арлена. Его уже мертвое тело стоит куда меньше моей жизни, хотя до моей койки считаные футы, но я чувствую тягу корабельной атмосферы, грозящую порвать меня на части.

Я отстегиваю его, сталкиваю к краю и забираюсь на его место. Я помню, как спал в такой штуке первый раз. Смутно, отдаленно, но помню. Такие важные вещи не забываются. До засыпания тридцать секунд, тридцать секунд определенности, а потом ничего. Я смотрю в стекло капсулы и тут вспоминаю о своей ноге, теперь зажившей, от крови остались только стертые пятна на ткани, почти выцветшие, и ей можно шевелить, сгибать – и я понимаю, что что-то – либо конец, что был до, либо это – не может быть настоящим.

Дверь койки открывается и выплевывает меня из себя. Как в первый раз, мне это знакомо – дикое ощущение, ты насквозь мокрый, хватаешь воздух, как будто почти разучился дышать. Первые секунды такие нездешние, такие сложные, и с тебя так течет, что думаешь, не утонул ли. Вода стекает с меня, и корабль затягивает ее в вентиляцию, чтобы переработать, превратить в питьевую воду, в воду для мытья. Я просыхаю в считаные секунды. Зрение еще не наладилось, так что я тру глаза, отчаянно моргаю. Я упираюсь ступней в угол, нахожу устойчивое положение. Корабль гудит, двигатели работают, разгоняют скорость, но звук совсем не тот, что я слышал прежде, когда проснулся, – он даже отвлекает, потому что снова тихий, такое привычное гудение налаженных работающих двигателей. Потом я вижу Арлена. Я и забыл. Забыл, как он выглядел, когда я открыл койку и нашел его. Он такой же: почти синий и шелушится, как старая штукатурка.